Причуды лета
Шрифт:
Дом каноника стоял посреди тенистого сада, в который вела маленькая калитка. Друзья вошли в нее. Когда они зашагали по дорожке к дому, на них выскочили две криволапые собачки, и маэстро, указывая на них, заметил, что каноник любит уродов. Потом оба шумно поднялись по лестнице.
— Врач стал бы благовестить об вас по трактирам и распространяться о вашем увечье при посещении больных,— сказал майор, поздоровавшись с каноником.— У этого сословия привычка делать из мухи слона, Рох, а так как вы повредили себе ухо не в борьбе за учение церковное и лучше об этом деле молчать, вас будет лечить пан Дура.
Мне незачем хвалить его: вы сами знаете, как ловко и осторожно он действует иглодержателем и
— Антонин Дура — человек одаренный,— сказал священник.— Хотите вина, господа?
— Я попрошу немного спирта,— объявил маэстро,— либо кастрюлю с кипятком, чтобы очистить инструменты от грязи, видимо, давнишней. Принесите-ка это мне, аббат.
Прокипятив орудия, Антонин засучил рукава и, тщательно вымыв руки в десяти водах, стал подбадривать каноника, крича:
— Веселей, веселей, господин аббат! Хватит грозиться! Подставьте ухо с геройской решимостью и, ради бога, не ругайтесь, а не то я собьюсь.
Понадобилось сделать четыре стежка. Маэстро очистил рану и зашил ее, ловким взмахом четыре раза проткнув оба ее края, протащив нитку и завязав ее узелком. Потом наложил повязку, употребив для этого красивый кружевной носовой платок, и закрепил ее галстуком.
— Ваше приключение,— сказал майор, садясь,— неожиданно вылилось в побоище. Вы подрались, аббат, но как это произошло?
— Ах,— ответил священник,— вам известно, что я избегаю ссор, и знайте, что если у меня и надорвано ухо, так это не потому, что я изменил свое мнение о них.
— Я остался на площади и, не предвидя ниоткуда возражений, завел разговор с Анной, которая жарила себе на ужин рыбу.
— Вы ели с ней это кушанье? — спросил Антонин, нахмурившись.
— Отведал немного окуня,— ответил аббат,— это был тот самый окунь, которого вы вчера утром поймали в Орше.
— Довольно,— прервал опять Антонин, приходя в ярость (будучи не в силах вынести мысль о том, что аббат ужинал вместе с Анной его рыбой),—довольно. Прекратите свое постыдное повествование. Я не хочу больше слушать. И без того знаю. Ах, уж этот развратный поэт! Ах, уж эта литература!
— Когда же услышу я снова о пристойных душевных страстях, когда прочту о внутренних борениях? Когда беллетристика выйдет из дома терпимости? Когда перестанет воспевать грубые, пошлые темы? Когда обратится к благородным гражданским добродетелям?
Когда найду я в ваших книгах хоть страничку о купле-продаже, страничку, где идет речь о недопустимости злостного банкротства, о любви к родине, о реализации скота, о мелиорации? Когда выйдут новые «Георгики»? {10} Когда появится поэма о физической силе и о принципах агитации в подлинном классовом духе? Когда это будет и сколько еще ждать?
Я слышал, как вы сыплете стихами, не имеющими ни малейшей научной ценности, из которых клокоча хлещет кровь и озлобленность профессионала, создающего ценой голода и безвестности новую, непонятную красоту. Мы с майором считаем, что она бессмысленна и вульгарна.
Вы искали по ночам выражение тому, чего нет, да еще тому, что имеется в избытке у неучей. Гонялись за словами и сделали мир пьедесталом для коротенькой фразы, забывая о пересудах соседей.
Ваши речи были ни славны, ни знамениты, и при всем том вы до того опустились нравственно, что дошли до драки.
— Да,— промолвил аббат,— я получил рану, а вы мне ее зашили. Правда и то, что я гулял с книгами по берегу Орши
и приходил с ними в купальню. Это были Шекспир, Рабле и Сервантес. Я был бы рад отдать за них голову, как чуть не отдал уха за Анну.— Доблестно и прекрасно умирают только на полях сражений,— заметил майор.— Но поэты — плохие воины. Маэстро прав.
В тот же день, около пяти, над высотами, ограждающими долину Кроковых Вар с севера, загремело и, видимо, стала собираться гроза.
— Ишь ты,— принялись толковать жители,— нет закона природы надежней закона Медарда {11}. Ведь с его капюшона каплет сорок дней! Нынче день был погожий, но тучи уже наготове и, того и гляди, пойдет дождь. Арноштек промокнет.
Фокусник сидел на лавочке и глядел в окно, с неудовольствием отмечая эту возможность.
— Милая пани,— сказал он, обращаясь к Катержине, которая осторожной иглой штопала дыру у него на пиджаке,— когда мы были однажды зимой в Тироле, надвинулась снежная буря. Было холодно, фургон промерз, а в печурке, очень похожей на эту, не было тяги. В Тироле множество огромных гор со снежными вершинами, где свирепствует северный ветер.
— Ах,— воскликнула пани Дурова, откладывая в сторону иглу.— Вы были в далеких краях и повидали вдоволь ненастья. Слава господу богу, нынче хоть и льет дождь, но не холодно. И эта печь в порядке.
— Совершенно верно,— ответил Арноштек.— Но тогда была вьюга, и дороги стали непроходимы.
— Позвольте вас спросить,— опять прервала пани Дурова,— было ли, при таких обстоятельствах, у вас в фургоне чисто, потому что, когда в доме прибрано, в нем приятно сидеть и пережидать непогоду… Как заштопаю пиджак и починю ваши кальсоны, хочу сделать несколько одеял и подушек. Эти вещи, Арноштек, украшают жилище.
— Отлично,— сказал фокусник,— но не забудьте о ковре, которым мы пользуемся во время представления. Анна прожгла его сигаретой, и в нем дыра больше ладони.
— Я уже вчера выговаривала ей,— ответила пани Дурова.— Эта девушка портит наше имущество из своенравия, но пусть она ведет себя поскромней, не раздражает меня, а то я ее уволю без всякого предупреждения.
В это время пошел дождь. Крупные капли отскакивали от оконных стекол, барабанили по крыше фургона. Фокусник смотрел, как снаружи сгущаются сумерки, и уже не слушал, что говорит Катержина. Между Арноштеком и заботливой дамой ложилась тень наступающей ночи. Фокусник прислушивался к вою ветра и шуму дождя. И ему показалось, что где-то внутри его тела, в непостижимой глубине существа, поднимается таинственный голос раскаяния.
— Сударь,— сказал майор, выходя к Антонину,— нынче вечером скверная погода.
— Вы правы,— согласился Антонин.— Я думаю, по такому ненастью Арноштек не высунет носа из фургона и вы напрасно идете на представление.
— Так,— возразил майор.— Я вижу, Антонин, вы хотите остаться дома, вижу, что вы разгневаны и ожесточены. Разве никогда прежде не случалось, чтоб девушка оставила вас с носом? Разве мало было тех, которые вас бросали? Не таите зла, помиритесь с каноником, который не больше чем орудие провидения. Разве вы забыли, как мы шагали по берегу Орши, ища под кустами боярышника, шиповника, терновника и ежевики дождевых червей, которые так любят сырую почву?