Пригов. Пространство для эха

Итак, 11-й этаж – половина пути наверх!

Но именно тут до Дмитрия Александровича и участников его вознесения доходят неутешительные вести – в деканате МГУ узнали о творящемся в ДСВ безобразии и требует немедленно прекратить перформанс, а для урегулирования сего вопиющего недоразумения направлен наряд милиции.

Вполне естественно, что во время данной остановки Дмитрий Александрович выходит из шкафа и читает из «Апофеоза Милицанера»:

Когда здесь на посту стоит МилицанерЕму до Внуково простор весь открываетсяНа Запад и Восток глядит МилицанерИ пустота за ними открываетсяИ центр, где стоит Милицанер —Взгляд на него отвсюду открываетсяОтвсюду виден МилицанерС Востока виден МилицанерИ с Юга виден МилицанерИ с моря виден МилицанерИ с неба виден МилицанерИ с-под земли…Да он и не скрывается

После завершения чтения под многоголосье, разносимое динамиками по всему «Дому студента» на Вернадского, Дмитрий Александрович вновь входит в шкаф и закрывает за собой дверцы.

А ведь действительно, запахи пива и мочи, дешевого курева и мусоропровода, кухни и нестираного белья испарились куда-то совершенно, и им на смену пришли благовония горной лаванды и ладана, камфары и сандала.

Вот и в шкафу теперь дышится легко и свободно, как после дождя, а изнурительная жара отступила, и это можно счесть за чудо, за которым, как елки в больнице Ганнушкина на Потешной улице, стоят смертельная усталость, отчаяние, онемение мышц, полнейшее отупение и бесконечная, никогда не прекращающаяся головная боль от напряженной работы.

О чуде надо просить, его надо ждать, его надо заслужить, и тогда оно исполнится.

В «Родине электричества» Андрей Платонов так описывает этот жар ожидания: «Шествие спустилось с верхних земель и теперь шло по праху в долине, направляясь к дороге. Впереди шел обросший седою шерстью, измученный и почерневший поп; он пел что-то в жаркой тишине природы и махал кадилом на дикие, молчаливые растения, встречавшиеся на пути. Иногда он останавливался и поднимал голову к небу в своем обращении в глухое сияние солнца, и тогда было видно озлобление и отчаяние на его лице, по которому текли капли слез или пота. Сопровождавший его народ крестился в пространство, становился на колени в пыльный прах и кланялся в бедную землю, напуганный бесконечностью мира и слабостью ручных иконных богов, которых несли старые, заплаканные женщины. Двое детей – мальчик и девочка, – в одних рубашках и босые, шли позади церковной толпы и с интересом изучения глядели на взрослых; дети не плакали и не крестились, они боялись и молчали. Около дороги находилась большая яма, откуда когда-то добывалась глина. Шествие народа остановилось около той ямы, иконы были поставлены ликами святых к солнцу, а люди спустились в яму и прилегли на отдых в тень под глинистый обрыв. Поп снял ризу и оказался в штанах, отчего двое детей сейчас же засмеялись. Большая икона, подпертая сзади комом глины, изображала Деву Марию, одинокую молодую женщину, без бога на руках. Я всмотрелся в эту картину и задумался над нею, а богомольные женщины расселись в тени и занялись там своим делом.

Бледное, слабое небо окружало голову Марии на иконе; одна видимая рука ее была жилиста и громадна и не отвечала смуглой красоте ее лица, тонкому носу и большим нерабочим глазам – потому что такие глаза слишком быстро устают. Выражение этих глаз заинтересовало меня – они смотрели без смысла, без веры, сила скорби была налита в них так густо, что весь взор потемнел до непроницаемости, до омертвения и беспощадности; никакой нежности, глубокой надежды или чувства утраты нельзя было разглядеть в глазах нарисованной богоматери, хотя обычный ее сын не сидел сейчас у нее на руках; рот ее имел складки и морщины, что указывало на знакомство Марии со страстями, заботой и злостью обыкновенной жизни, – это была неверующая рабочая женщина, которая жила за свой счет, а не милостью Бога. И народ, глядя на эту картину, может быть, также понимал втайне верность своего практического предчувствия о глупости мира и необходимости своего действия».

В 2005 году во время перформанса «Сизиф» Дмитрий Александрович переливал воду из таза в кружки и обратно, как бы призывая тем самым воду и наглядно показывая, что, по словам Екклесиаста, «все реки текут в море, но море не переполняется: к тому месту, откуда реки текут, они возвращаются, чтобы опять течь».

Так и сейчас призывание 22-го этажа является попыткой доказать, что всякое даже самое дерзкое восхождение неизбежно влечет за собой низвержение и погружение, за которыми последуют новые вознесения, и не будет этому предела до скончания века.

Следовательно, художник, хотя Дмитрий Александрович всегда предпочитал себя называть «работник культуры», должен с радостью и благодарностью принимать удары судьбы, они же – падения, не унывать и не помышлять о смерти.

На лестничной площадке 18-го этажа у открытого окна на подоконнике сидит девушка и смотрит на город. Взгляд ее неподвижен и не предвещает ничего хорошего. Рядом с ней на подоконнике лежит томик стихов Иосифа Бродского.

Поймав на себе настороженный взгляд носильщиков и Дмитрия Александровича, который для той надобности специально приоткрыл створки шкафа, девушка устало улыбается и говорит, что выходить в окно она совершенно не намерена, что она грустна потому, что прочитала стихотворение Бродского «По дороге на Скирос», и кончать жизнь самоубийством у нее нет никакого желания, хотя бы потому что в Петрозаводске, откуда она родом, ее ждут родители, а на пятом курсе философского факультета (сама она психолог) учится ее друг, с которым они познакомились в университетском лагере «Буревестник» под Туапсе и с которым у нее отношения. Да, она наслышана о дурной славе ДСВ, но это уже в прошлом, сейчас все уже совсем не так, и подобные способы свести счеты с собственной жизнью считаются архаичными и неэстетичными.

Пребывая в шкафу, который шаг за шагом, ступень за ступенью этаж за этажом поднимается вверх, Дмитрий Александрович размышляет об эстетическом. Еще будучи студентом Строгановки, он с увлечением посещал спецкурс «“Лекции по эстетике” Гегеля», находя мысль о религиозности искусства и творческих первоосновах религии весьма интересной и продуктивной. По мысли философа, искусство является одной из ключевых степеней самопознания человека в формате его отношения к окружающему миру. Чувственное реализует себя в виде художественного прекрасного, следовательно, абсолютный дух объективирует себя в искусстве чувственного обозримым способом – в формах прекрасного, постоянно пребывая на пути динамического совершенства. Иначе говоря, процесс саморазвития духа в формах искусства являет собой объективный исторический процесс становления самопознания, а также имеет поступательный и восходящий характер.

Девушка-психолог спрыгивает с подоконника на бетонный пол, однако неудачно при этом задевает рукой книгу, и томик со стихами Иосифа Александровича Бродского выпадает в окно – тут же начинает кувыркаться в воздухе, размахивать страницами, как не приспособленная к полету птица отряда пингвинообразных, проносится мимо балконов, на которых сушится нижнее белье, мимо открытых в целях проветривания окон, иногда обретает восходящие потоки горячего воздуха и тут же теряет их, минует бетонный, напоминающий палубу авианосца «Адмирал Кузнецов» козырек над входом в ДСВ и падает к ногам прибывшего на место происшествия наряда милиции.

Лейтенант поднимает с асфальта книгу, смотрит вверх, откуда она прилетела, затем перелистывает несколько весьма потрепавшихся за время полета страниц и читает следующее:

Я всегда твердил, что судьба – игра.Что зачем нам рыба, раз есть икра.Что готический стиль победит, как школа,как способность торчать, избежав укола.Я сижу у окна. За окном осина.Я любил немногих. Однако – сильно.

Милиционер еще какое-то время крутит в руках эти непонятные, на неведомом ему языке написанные вирши, потом кладет книгу на скамейку, потому что бросить ее в урну для мусора ему не позволяют средняя школа в городе Реутов и МУ МВД им. Владимира Яковлевича Кикотя, что расположен на улице Академика Волгина, и наряд входит в ДСВ.

К этому времени Дмитрий Александрович уже находится на 22-м этаже.

На этой головокружительной высоте шкаф напоминает космический корабль, который через считаные мгновения должен быть выведен на орбиту.

Милиционер нажимает кнопку вызова лифта, ждет, нажимает кнопку еще раз и приходит к пониманию того, что лифт не работает, потому что электрический мотор, находящийся в недрах шахты, обесточен.

Звучит команда:

– На 22-й этаж по лестнице бегом марш!

Наряд распахивает выкрашенную в зеленый цвет дверь на лестничную площадку и оказывается у подножия уходящей к небу бетонной пирамиды, на вершине которой можно разглядеть фигуру Дмитрия Александровича, облаченную в белую рубаху с длинными рукавами.

Д. А. Пригов: «Середина какого-либо повествования, недалеко от начала какого-либо рассказа»: «Места здесь пустынные, нелюдимые. Страшноватые даже. Несколько темно-сизых рубленых изб, веками переходящих от поколения к поколению, ныне заселенных исключительно древними стариками. Трудно поверить, но нет основания и не верить тому, что они про себя, да про все окружающее сказывают. Помнят Великий скандинавский метеорит. А тому уж лет 250 как. Может, и поболе. Так ведь никто записей и не вел, и не ведет. Всякие же углеродные анализы, как мы видим, весьма и весьма недостоверны. Можно, конечно, иронизировать, но они помнят. Неоспоримые приметы и детали приводят, которые не придумаешь. Все до мелочей сходится – направление и время, и размеры, и разброс осколков. И сопутствующее свечение. Звук и голоса. И гигантские знаки, пересекавшие все небо сначала с востока на запад, а потом с севера на юг».