Приход ночи

Таня села впереди возле водителя. Я ничего не слышала, сосредоточившись на своих ощущениях. Похоже, у меня выработалась агорафобия. Немудрено, впрочем, в моем положении.

— Покурить можно? — спросил кто-то.

Это я.

— Вообще-то… — ответил водитель.

— Сделайте исключение, — сказала Таня. Он не посмел возражать.

Я нашла сигареты и задымила, уже настрополившись не глядя поджигать сигарету. По-другому теперь и не могу. Агорафобия. Этого еще не хватало! Что же это получается? Я становлюсь психопаткой? Прикажете сидеть до конца своей жизни в четырех стенах и вспоминать о прошлом?

Сигарета мне помогла. И следующая за ней тоже. Таня подсказывала водителю дорогу. Я попросила включить радио, и на меня обрушились чужеродные ритмы, слишком быстрые и горячие. Я сказал, чтобы радио выключили, и стало тихо. Прямо чувствовала, что водитель наблюдает за мной через зеркало над лобовым стеклом.

Моим похитителем может быть и этот хриплоголосый мужик, пахнущий вчерашними возлияниями. Он любил выпить, но строго в нерабочее время.

Сегодня у него похмелье, запах от которого он тщательно скрывал. От меня, однако, такое спрятать невозможно.

Сколько заняла дорога до Таниного дома, я не знаю. Где-то на полпути я пришла к решению напиться. Сегодня мне это необходимо. Слишком велик груз впечатлений. Напряжение не отпускало меня весь срок пребывания в больнице, лекарства помогали только на короткое время, а потом все наваливалось опять.

Таня пообещала сегодня устроить праздничный ужин в честь моего возвращения.

Чем не повод хлебнуть лишнего? Я чувствовала скопившуюся во мне грязь. Нужно выскрести ее, выблевать скверну. Пройти через похмелье и телесное страдание, чтобы придти в норму.

Я представляла себе моего маньяка, который следует за такси на неприметной машине от самой больницы. Похоже, мне от него никуда не деться.

Он верно рассчитал. Я думаю о нем постоянно. Создаю из него какой-то странный притягательный фетиш. Предмет поклонения. У меня даже проскакивает догадка, что я в него влюблена. Чем иначе можно объяснить это мазохистское ощущение?

Я хочу его увидеть, хотя и понимаю, что это невозможно. Мне можно рассчитывать только на видение или вещий сон, который подскажет, где искать этого подонка. Я начинаю понимать, что без него я никогда не обрету настоящий покой. Не решив этой проблемы, я так и буду неприкаянной жертвой, до конца дней перебирающей воспоминания о плене и боли.

Дело даже не в глазах, а в том, что я не вернусь к нормальной жизни не возьму реванш.

Но как мне это сделать?

2

В общей сложности, я провела в больнице около месяца. Вместе с пленом получилось около двух месяцев, украденных из моей жизни. Таня пошутила, что я была в долгой командировке и что она иногда убеждала себя в этом бессонными ночами. Я не оценила черного юмора, но посмеялась, чтобы доставить ей удовольствие.

Танина квартира встретила меня приветливо. Я такого не ожидала.

— Конечно, сейчас не обязательно к этой теме возвращаться, — сказала Таня, — но я сменила замки.

Я не поняла, о чем она говорит.

— Замки?

— Помнишь те случаи?

— Ну… Так он приходил?

— Несколько раз.

— И что?

— Ничего не взял, нигде почти не оставил следов.

— Как это — «почти»?

Таня носилась взад-вперед, по комнатам, словно не знала, за что схватиться в первую очередь.

Я сидела на знакомом диване и слушала, как ее ноги отбивают дробь.

— Он специально делал, чтобы я заметила его визит, понимаешь.

Специально! Если бы он хотел скрыть, то я бы ничего не узнала. — Таня остановилась возле меня, положив руку мне на плечо. Я подняла голову. — У него звериное чутье на мои ловушки. Будто он заранее знает, где его может поджидать моя метка.

— А после того, как ты сменила замки?

— Пока ничего не было. Три недели уже. Половину того срока, что ты была в больнице.

— Ясно.

На самом деле, ничего мне ясно не было. А вот страх, удушливое ощущение стягивающейся на горле удавки, тут как тут.

— Я не знаю, когда и где этот человек сделал ключи… Ему нужно было бы изготовить сначала слепок, так?

— Ну.

Таня закурила, сев напротив меня в кресло. Ее нога прикоснулась к моей.

Мы держали физический контакт.

— Я думаю, это может быть, человек, который устанавливал замки, тот, который имел отношение к этой квартире давным-давно.

— Или у него есть отмычки и опыт взлома замков.

— Тоже версия. Я об этом думала. Я обследовала однажды оба старых замка, думая, что если это отмычка, то должны остаться какие-нибудь следы — царапины, вмятины или еще что-то по краям замочных скважин. Но там ничего не было. — Таня затянулась, выпустила дым. — С другой стороны, будь в подъезде домофон, этому психу не так просто было бы проходить. Но с этих соседей разве что возьмешь? Удавятся, а платить не будут.

Я кивнула. Всегда так — людям нужна безопасность, но никто и пальцем не пошевелит, чтобы сделать конкретные шаги в этом направлении.

— Ты смелая. Я бы давно сошла с ума в такой обстановке, — сказала я. — Почему ты мне не сказала, когда я спрашивала.

— Чтобы ты постоянно об этом думала? Тебе нужно было поправляться.

— Я никогда не поправлюсь.

До ужаса захотелось снять очки и «посмотреть» на Таню пустыми глазницами, прикрытыми веками.

— Понимаю, но ты… короче, тебе нужно было успокоиться.

— Ага.

Таня выдыхала и затягивалась. Наш приезд оказался не таким и радостным.

— Ну, один раз я обшарила всю квартиру, потратила на это два дня, не поленилась. Искала микрофоны или скрытые видеокамеры. Всюду залезла, а такие уголки, о которых раньше не подозревала, но ничего не нашла.

Я думала о том времени, которое вырвали из моей жизни.

Мне ничем не восполнить эту потерю.

— Значит, мы так и не узнаем, кто это был, — сказала я.

— Да, видимо, так. И милиция нам не поможет. Пожалуй, никто.

— А мне что делать… когда я буду оставаться здесь одна?

— Не забывай запираться изнутри на засов. Тогда он не войдет — это проще простого. Смотри… спрашивай, кто там, — сказала Таня. — А я буду предупреждать о своем возвращении.

Я кивнула и решила все-таки поделиться одной старой гипотезой, которая возникла у меня еще в плену.

— Ты не думала, что твой невидимка и мой похититель одно и то же лицо?

Таня не смутилась.

— Думала. Это вдвойне ужасно. Немыслимо.