Прикосновение

— Знаешь, — продолжала она, — если я умру, все разрешится само собой. И даже если умрет ребенок. Найдешь себе другую жену, родственную душу.

— Александр Кинросс никогда не сдается. Ты моя жена, и я сделаю все возможное, чтобы ты осталась моей женой.

— Даже если наш ребенок не выживет или если я больше не смогу иметь детей?

— Да.

Схватки у Элизабет начались в канун Нового года. Ее состояние неуклонно ухудшалось, но, несмотря на жестокие головные боли, головокружения, рвоту и боли в надчревной области непосредственно перед началом схваток, первая стадия родов прошла благополучно. А когда у Элизабет закатились глаза и лицо исказилось судорогой, сэр Эдвард принял из рук жены заранее приготовленный шприц, ловко ввел иглу в живот, слегка подтянул поршень, убеждаясь, что не попал внутрь кишечника, и впрыснул пять граммов сульфата магния. Губы Элизабет были распялены деревянным роторасширителем, конечности привязаны к кровати во избежание травм. Но она пережила приступ и теперь лежала с почерневшим лицом, хрипло дыша. Вторую инъекцию ей сделали перед началом повторного приступа, а между тем ребенок, оставленный на попечение леди Уайлер, пробивался по родовым путям без материнской помощи. Элизабет не впала в кому, но почти не сознавала, что происходит.

Руби и Констанс ждали внизу, в гостиной; Александр заперся в библиотеке.

— До чего же там тихо, — с дрожью выговорила Констанс. — Ни криков, ни плача…

— Наверное, сэр Эдвард дал ей хлороформ, — успокоила Руби.

— Леди Уайлер говорит, это исключено. Если у Элизабет судороги, ей и без хлороформа нелегко дышать. — Констанс взяла собеседницу за руки. — Думаю, эта тишина означает, что у нашей милой девочки опять судороги.

— Господи Иисусе, за что ей такие муки?

— Не знаю, — прошептала Констанс. Руби перевела взгляд на стоячие часы:

— За полночь перевалило. Малыш родится в день Нового года.

— Будем надеяться, что 1876 год станет счастливым для Элизабет.

Вошла миссис Саммерс с подносом, уставленным чайной посудой и блюдами с сандвичами. Ее лицо было непроницаемым.

— Спасибо, Мэгги, — произнесла Руби, прикуривая очередную сигару от окурка предыдущей. — Ты что-нибудь слышала?

— Нет, мэм, ничего.

— Не одобряешь курильщиков, да?

— Да, мэм.

— Жаль. Только запомни. Мэгги: я тебя насквозь вижу.

Вздернув голову, миссис Саммерс удалилась широкими шагами.

— Ты нажила себе врага, Руби, — с усмешкой заметила Констанс. — Удивительно все-таки, как богатство меняет положение женщины в обществе.

— И то правда. Заседать в совете директоров компании «Апокалипсис» куда как приятнее, чем делать под столом минет за пять фунтов, — отозвалась Руби, выпуская дым.

— Руби!

— Все-все, уже молчу, — ухмыльнулась она, — но только потому, что наша малютка наверху, быть может, уже при смерти. Ничего не могу с собой поделать — люблю шокировать людей.

Александр разрывался: его безудержно тянуло в комнату Элизабет, но внутренний голос настойчиво повторял, что роды — женская забота, а из всех мужчин видеть их позволительно лишь врачам. Сэр Эдвард пообещал держать его в курсе событий, как и Яшма, которая сновала вверх-вниз по лестнице каждые полчаса, вытаращив глаза от ужаса и сострадания. Благодаря ей Александр знал, что начались судороги, но повторяются они нечасто, поэтому сэр Эдвард надеется, что ребенок успеет появиться на свет.

Неужели Элизабет сказала правду? О том, что он скоро возненавидит ее? Если в душу к нему и закралась ненависть, то лишь потому, что ему, Александру Кинроссу, было невыносимо думать, что сейчас его жена страдает только из-за него.

«В пятнадцать. В пятнадцать лет я сбежал из дому и все эти годы добивался всего, о чем мечтал. Скоро мне тридцать три, а я уже достиг того, что другие мужчины получают годам к семидесяти. У меня стальная воля, моя власть почти неограниченна, я могу диктовать свои условия болванам из Сиднея, которые возлагают все надежды на политику и живут на широкую ногу, не имея достаточных доходов. Я главный пайщик самого прибыльного золотого рудника в мировой истории, мне принадлежат уголь, железо, земли, целый город и железная дорога. Но несмотря на все это, я не в силах хотя бы просто понравиться семнадцатилетней девчонке, не говоря уже о том, чтобы завладеть ее сердцем. Я дарю ей драгоценности, а она морщится так, словно ее тошнит. Касаюсь ее, а она съеживается и леденеет. Пытаюсь поговорить — отделывается односложными ответами и всем видом дает понять, что разговор ей неинтересен. Ее единственные друзья — женщины: в Руби она вцепилась с жадностью малого ребенка. Ничего себе история».

Его мысли двигались по замкнутому кругу, повторяя свой путь бесчисленное множество раз, до тех пор, пока в четыре часа утра в библиотеку не заглянул сэр Эдвард. Он еще не успел надеть сюртук и опустить закатанные рукава рубашки, только снял забрызганный кровью передник. Но на лице играла улыбка.

— Поздравляю вас, Александр. — Он протянул руку. — У вас здоровенькая девочка. Восемь фунтов.

Девочка… Так он и думал.

— А Элизабет?.. — с замиранием сердца спросил он.

— Эклампсия отступила, но только через неделю я смогу с уверенностью сказать, что опасность миновала. Судороги могут возобновиться в любой момент, хотя лично я считаю, что сульфат магния сделал свое дело.

— А мне можно подняться к ней?

— Я за вами и пришел.

В спальне по-прежнему резко пахло карболкой — неприятный запах, но лучше тошнотворной вони крови или тлена. Элизабет лежала на спине, умытая, переодетая, с плоским животом. Александр опасливо приблизился к ней, остро сознавая, что жизнь не подготовила его к подобным встречам. Глаза Элизабет были открыты, лицо казалось серым от усталости, из трещин в уголках губ сочилась кровь.

— Элизабет… — позвал он и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Александр, — она слабо улыбнулась, — у нас дочка. Извини, что не сын.

— А я ничуть не жалею! — искренне воскликнул Александр. — Чарлз давно объяснил мне, что дочери даже лучше. Как ты?

— Гораздо лучше. Сэр Эдвард говорит, что судороги могут повториться, но мне что-то не верится.

Александр поднес ее ладонь к губам и поцеловал.

— Маленькая мама, я люблю тебя.

Ее сияющие глаза потускнели.

— Как мы ее назовем?

— А как ты хотела бы?

— Элеонора.

— В школе ее будут звать Нелл.

— Мне нравится. А тебе?

— Тоже. Хорошее имя, не смешное и не напыщенное. А можно мне на нее посмотреть?

Подошла леди Уайлер с тугим свертком и вложила его в руки Элизабет.

— Я тоже еще не видела ее, — сказала Элизабет и откинула угол детского одеяльца. — Ах, Александр! Какая прелесть!

Густой черный хохолок, глазки, сощуренные от яркого света газовой лампы, сизоватая и будто смазанная жиром кожа, крохотный разинутый ротик…

— Д-да, — неловко кашлянув, согласился Александр. — Она красавица, наша малышка Элеонора. Элеонора Кинросс. Звучит!

— Вот увидите, она будет папиной дочкой, — весело пообещала леди Уайлер, забирая ребенка. — Как все первые дочери.

— Не могу дождаться, — ответил Александр и вышел из спальни.

Учеба, образование… Сначала нанять гувернантку, потом — хорошего учителя, чтобы подготовил ее в университет Образование — это все.

«В сиднейскую школу я ее не отправлю, не доверяю я тамошним учителям. Нелл — да, это звучит лучше, чем Элеонора, — останется под моим присмотром. И пусть Констанс даже не пытается убедить меня, что девочкам необходимо общаться учиться флиртовать и вращаться в свете. Да, будущее моей дочери предопределено: высшее образование, языки и история и Ли Коствен в мужья. Если удача мне еще не изменила, следующим родится мальчик, но ставку я сделаю на Нелл и Ли. В жилах моих внуков будет течь моя кровь и кровь Руби — завидное наследие!»