Примула. Виктория

Но Уэллс всё же остаётся викторианцем. Он не вполне уверен в необходимости даже существования жизни на земле. Он даже сомневается в незыблемости викторианских ценностей — крепкой семьи, строгой нравственности… И всё-таки... Он не может не признать эти ценности вечными, хотя бы потому, что за ними стоит возможность деятельной любви и помощи тысячам и тысячам обычных людей, жаждущих удовлетворения своих самых обычных, простых потребностей. Настоящее и будущее — за викторианской, строгой, деятельной, доброй моралью. Эта мораль, а не кремлёвское мечтательство, победит во Второй мировой войне, в этой ставшей явью «Войне миров»...

Голос викторианца:

«Так странно стоять на Примроз-хилле — я был там за день перед тем, как написал эту последнюю главу, — видеть на горизонте сквозь серо-голубую пелену дыма и тумана смутные очертания огромного города, расплывающиеся в мглистом небе, видеть публику, разгуливающую по склону среди цветочных клумб; толпу зевак вокруг неподвижной машины марсиан, так и оставшейся здесь; слышать возню играющих детей и вспоминать то время, когда я видел всё это разрушенным, пустынным в лучах рассвета великого последнего дня...

Но самое странное — это держать снова в своей руке руку жены и вспоминать о том, как мы считали друг друга погибшими...»

* * *

Детектив!.. Пожалуй, самый английский, самый викторианский жанр европейской литературы. Конан Дойл, Конан Дойл, Конан Дойл. Плодоносящее позднее викторианство. И Агата Кристи — ностальгическое воспоминание о викторианстве. Вероятно, полноценный расцвет классического детектива возможен лишь в стране, где упорядоченная, основанная на соблюдении законов жизнь состоит в законном браке с большой степенью демократизма... Всё хорошо, всё ладно, всё правильно. Однако серьёзная и строгая нравственность вдруг порождает серьёзную же безнравственность!

И щёголь Оскар Уайльд опытным акушером принимает эти странноватые роды.

Викторианская безнравственность рождается в качестве прямой и даже и простой противоположности викторианской нравственности. И это вполне естественно. Противоположности порождают друг друга. Но в данном случае всё-таки возможно утверждать, что именно нравственность породила безнравственность, а вовсе не наоборот!..

« — Но согласись, Гарри, жизнь только для себя покупается слишком дорогой ценой, — заметил художник.

— Да, в нынешние времена за всё приходится платить слишком дорого. Пожалуй, трагедия бедняков — в том, что только самоотречение им по средствам. Красивые грехи, как и красивые вещи, — привилегия богатых.

— За жизнь для себя расплачиваешься не деньгами, а другим.

— Чем же ещё, Бэзил?

— Ну, мне кажется, угрызениями совести, страданиями... сознанием своего морального падения.

Лорд Генри пожал плечами.

— Милый мой, средневековое искусство великолепно, но средневековые чувства и представления устарели. Конечно, для литературы они годятся, — но ведь для романа вообще годится только то, что вышло уже из употребления. Поверь, культурный человек никогда не раскаивается в том, что предавался наслаждениям, а человек некультурный не знает, что такое наслаждение...»

Но этот безнравственный Уайльд, возвышая голос в защиту убийцы, приговорённого к смертной казни, оказывается совершенно и необычайно, и даже и высоконравственным!..

И это тоже викторианские строки:

Есть неизбывная вина И муки без вины, — И есть Закон, и есть — Загон, Где мы заточены, Где каждый день длинней, чем год Из дней двойной длины. Но с незапамятных времён Гласит любой закон (С тех пор, как первый человек Был братом умерщвлён), Что будут зёрна сожжены, А плевел пощажён. Но с незапамятных времён — И это навсегда — Возводят тюрьмы на земле Из кирпичей стыда, И брата брат упрятать рад — С глаз Господа — туда. На окна — ставит частый прут, На дверь — глухой запор, Тут брату брат готовит ад Во тьме тюремных нор, Куда ни солнцу заглянуть, Ни Богу бросить взор. Здесь ядовитою травой Предательство растят, А чувства чистого росток — Задушат и растлят, Здесь Низость царствует, а Страх, Как страж стоит у врат. Здесь тащат хлеб у тех, кто слеп, Здесь мучают детей, Здесь кто сильней, тот и вольней, Забиты, кто слабей, Здесь разум нем, здесь худо всем — В безумье бы скорей!..

Однако самыми страшными порождениями и врагами нравственности оказались скромные и чудаковатые учёные холостяки, стыдливо утаивающие в своих чутких душах любовь к мальчикам-подросткам или нервическое пристрастие к миленьким маленьким девочкам.,.

Этот Милн, запросто подменяющий историю философии разговорами Кролика, Ослика и плюшевого медведя, у которого в голове опилки...

Этот Кэрролл, мимоходом совершающий свой летучий налёт на самый что ни на есть серьёзнейший викторианский патриотизм!..

«О бойся Бармаглота, сын! Он так свиреп и дик, А в глуше рымит исполин — Злопастный Брандашмыг! Но взял он меч, и взял он щит, Высоких полон дум. В глущобу путь его лежит Под дерево Тумтум. Он стал под дерево и ждёт, И вдруг граахнул гром — Летит ужасный Бармаглот И пылкает огнём! Раз-два, раз-два! Горит трава, Взы-взы — стрижает меч, Ува! Ува! И голова Барабардает с плеч! О светозарный мальчик мой! Ты победил в бою! О храброславленный герой, Хвалу тебе пою! Варкалось. Хливкие шорьки Пырялись по наве. И хрюкотали зелюки, Как мюмзики в мове.

— Очень милые стишки, — сказала Алиса задумчиво, — но понять их не так-то легко.

(Знаешь, ей даже самой себе не хотелось признаться, что она ничего не поняла).

— Наводят на всякие мысли — хоть я и не знаю, на какие... Одно ясно: кто-то кого-то здесь убил... А, впрочем, может, и нет...»

Легенда (а, может, и не легенда!) гласит, будто сама королева, прочитав книжечку о приключениях Алисы в чудесном Зазеркалье, приказала купить все сочинения Кэрролла, как возможно скорее, и была очень разочарована, когда обнаружила, что все эти сочинения посвящены математике!..

Но всё-таки не все! К примеру, «Сильви и Бруно», «Охота на Снарка», «Дети воды» — это всё художественные произведения, лишь отчасти, до некоторой степени посвящённые математике и прочим точным наукам...

Анекдот: однажды Кэрролл проезжал мимо Санкт-Петербурга и решился заехать в город. Математическому романтику более всего понравилась чёрная икра, которую он ел серебряной столовой ложкой из деревянной бочки. И это, наверное, правда всё-таки, потому что он сам об этом писал!..

А что сказать об Эдварде Лире [98] , который все победы и завоевания викторианской Англии, великой морской державы, преобразил в этакое философическое зубоскальство... И переосмыслив героические образы цивилизаторов, внедряющих викторианские добродетели в среду индийских слонов и африканских жирафов, Эдвард Лир отправил героев страны охотиться на кэрролловского Снарка...

98

...об Эдварде Лире... — Эдвард Лир (1812—1888) — английский поэт и художник, автор абсурдистских стихов.

В решете они в море ушли, в решете, В решете по седым волнам. С берегов им кричали: — Вернитесь, друзья! – Но вперёд они мчались — в чужие края – В решете по крутым волнам. Где-то, где-то вдали От знакомой земли, На неведомом горном хребте Синерукие джамбли над морем живут, С головами зелёными джамбли живут. И неслись они вдаль в решете. «Вот где водится Снарк», — возопил Балабон, Указав на вершину горы; И матросов на берег вытаскивал он, Их подтягивая за вихры. И приплыли они В решете, в решете В край неведомых гор и лесов, И купили на рынке гороху мешок, И ореховый торт, и зелёных сорок, И живых дрессированных сов, И живую свинью, и капусты кочан, И живых шоколадных морских обезьян, И четырнадцать бочек вина Ринг-бо-ри, И различного сыра — рокфора и бри, - И двенадцать котов без усов...