Принцип Пандоры

Ногура молча, не мигая, смотрел на него. «Что происходит сейчас в голове этого старого лиса? – гадал Кирк, – черт, никогда мне не удавалось понять это».

– На сей раз я не отступлю. Никаким обманом. Никакой игрой. Слово чести.

– Понимаешь, Джим, – с расстановкой произнес Ногура. – Этим мы сможем выиграть лишь двадцать четыре часа – самое большое. Совет проголосовал, и даже моя свобода действий не продлит времени. За один день… Ты уверен, что хочешь…

– Там мой корабль… – «и я сделаю все, все!»

Но Кирк не мог выговорить последних слов; горло сдавил болезненный комок.

Наконец, Ногура кивнул.

– Я знаю, Джим, – тихо произнес он, – ты всегда был Человеком.

Экран погас, и перед глазами Кирка все помутнело; по телу волной разлилась усталость, руки и ноги казались свинцовыми, и он провалился в пустую темноту, точно камень, в то время, как в голове все еще роились, и кружились мысли… но ведь я выиграл, я победил? Ведь победил?.. Вихри мыслей превратились в бассейны воздуха и света. Мир, в котором он рос, молодая зеленая планета, где под звездами жили и смеялись люди, ничего не зная о Федерациях или Империях… и иногда умирали. И бездонная глубина Черных океанов, и никогда не садящиеся солнца, и необъятные просторы, в которых капитан держал курс корабля, и корабль плыл… вечно… вечно…

Кирк заснул.

* * *

Ногура снял наушники, понимая, что согласился с Кирком лишь из-за сильного переутомления. К тому же победы в последние дни были так редки, а это было неожиданным подарком – или обещанием тонущего человека.

Он пересек комнату, подойдя к большому окну, занимавшему почти всю противоположную стену. Земля мирно спала. Темный диск, освещенный по краям. На столе из оникса, в темноте, резко вырисовывались упругие ветки бонсая. Он думал о гибкости дерева, о Джиме Кирке, как вдруг отворилась дверь. На пороге стоял адъютант.

– Сэр, звонил адмирал Комак. Все корабли заняли боевые позиции, кроме «Энтерпрайза». Он сообщил, что «Энтерпрайз» не привез делегатов совета. Он… очень расстроен, сэр.

– И что ты ответил ему, Мичельс? – Ногура задумчиво поглаживал ветви бонсая: они по-прежнему гнулись, не желая ломаться – его предок давно мертв, а урок прошлого не дает четкого выхода в настоящем.

– Ну… то, что вы сказали сегодня утром, сэр: что «Энтерпрайз» на задании, возвращение его ожидается через один солнечный день, и что флот не станет двигаться без этого корабля.

– Все правильно. – Джим должен был знать, что старый адмирал что-нибудь придумает… Но Джим в таком состоянии… Слово чести, обещание тонущего? Неужели старый адмирал дошел до этого?

–., именно это я и сказал, адмирал… ну, он говорил многое, сэр. Хотите, чтобы я…

– Не надо, Мичельс. Когда он снова позвонит, я буду занят, ясно?

– Да, сэр. Вам принести что-нибудь?

Ствол был бархатисто-зеленым, на ветвях появились маленькие почки. В космосе весна наступала медленно, но все-таки ощутимо. За его спиной неловко переминался адъютант, молодой, встревоженный.

– Не сейчас, Мичельс, спасибо. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, адмирал. Хотя говорят, что ожидание всегда неприятно, ведь так, сэр?

– Так ли?.. – «каждую секунду, которую ты сможешь выпросить, позаимствовать, украсть…» Ствол склонился под тяжестью его руки, как, должно быть, опустился три века назад под тяжестью тела его предка в тот день, когда небо над Хиросимой превратилось в ад…

– Нет, Мичельс, – резко произнес Ногура, – ожидание еще не самое страшное.

Глава 10

872 Треугольник, Пятая планета, Тиурруль, Хэллгард.

Огонь и сера в каждом названии. Два транспортера одновременно опустили Спока и Саавик на раскаленную поверхность планеты, над которой не было неба. Лишь расплавленный слой воздуха, дышать которым было невозможно. Перед ними расстилалась мрачная серая равнина, местами испещренная глубокими черными дырами – бывшими шахтенными стволами. Солнце уже клонились за горный хребет. Сканер не засекал существования живых форм. На руинах колоний медленно умирал еще один день, мстя этому жестокому миру. Пыль больше не кружила в дверных проемах подъездов: ни проемов, ни подъездов теперь не было – только кучи полурассыпавшихся от времени и жары камней. Используя трикодер в качестве камеры, Спок снимал окружающие картины.

На западе колонии равнину огибал горный хребет. На этой мертвой каменно-пыльной земле они были совершенно одни. Спок включил коммуникатор.

– Говорит Спок. Мы направляемся к горам. Я буду периодически связываться с вами. Как у вас дела, Зулу?

– Сканеры готовы, сэр. А наш пленник-разведчик тих и спокоен. Он не общается с нами, но и не делает никаких попыток побега.

– Прекрасно, Зулу. Связь окончена… Саавик?

Она, тревожно оглядывающаяся, бледнея в тусклом свете наступающего вечера, держала в руках трикодер, как талисман, будто им можно очистить это место от зла. Спок внезапно почувствовал острое желание отступить, вызвать корабль, вернуть ее на борт.

– Саавик, наши законы не разрешают мне… выдавать тебе оружие. Да и потом, оно нам не должно понадобиться. Но все же, – это принадлежит тебе.

На протянутой ладони, тускло поблескивая, лежал нож. Кривое лезвие слегка потемнело от времени. Саавик, затаив дыхание, осторожно взяла его в руки, не властная над нахлынувшими при прикосновении к холодному металлу воспоминаниями. Она подняла на Спока глаза, собираясь поблагодарить и рассказать о другом ноже, который сегодня оставила в ящике своего стола, но не нашла подходящих слов.

– А теперь мы должны идти, – сказал он. – Ты найдешь дорогу?

Саавик кивнула, и они пошли вперед – в сгущающейся темноте к черневшим вдалеке вершинам гор. С наступлением вечера подул сильный ветер, взметая у них из-под ног столбы пыли и кружа ее. Саавик осторожно перебиралась со скалы на скалу, стараясь держаться в тени, а перед тем как, пересечь открытое пространство, долго прислушивалась и приглядывалась.

– Саавикам, – позвал Спок, – здесь нет ни единой души.

Он не понял, услышала ли она его слова.

Доберутся ли они до нужной пещеры, а если доберутся, что их там ждет? Но он знал лишь одно – они должны попытаться. Пыль застилала глаза, ночь медленно опускалось на безжизненные равнины, а на небосклоне во всей своей красе засияли звезды, которые Спок так хорошо помнил.

Звезды. По ночам на Хэллгарде всегда звезды, всегда пыль, всегда ветер…

И ветер навевал старые, давно минувшие, жестокие воспоминания. Странно шагать по этой земле в обуви, не чувствуя, как поверхность обжигает ступни ног, не заботясь о том, что нужно найти пищу, не ощущая холода благодаря удобной, теплой одежде и не боясь получить удар в спину, так как рядом шагал надежный друг. Саавик старалась не думать об уроках, полученных в чистых красивых комнатах в другом мире, где люди и небеса так добры к ней. Но эти уроки из другого времени, а комнаты находятся так далеко отсюда. Пустая, въедавшаяся в нее боль не была реальной, не могла быть реальной; Саавик уже давно забыла, что такое голод. Но все же боль жила в ней, никогда не покидая: роковая боль, напоминающая о прошлом. Ей повезло: она не умерла от жажды, не поймана стражниками, не убита ублюдками, как глупые малыши, которые громко плакали и спали по ночам. Нет, уроки, усвоенные здесь, были совсем другими: наблюдать и ждать; тайно собирать камни, достаточно крепкие, чтобы размозжить чей-нибудь череп, когда это потребуется; ненавидеть и прятаться. И никогда не думать о смерти…