Пришельцы, дары приносящие (сборник)
Шрифт:
– Пошла к черту, стерва!
– Гарри, здесь же дети…
Он с таким грохотом поставил бутылку, что два малыша содрогнулись в своих грязных постельках, – в целях экономии кухня была совмещена со спальней.
– Ты что, не видишь, как я вкалываю от зари до зари, пытаюсь заработать нам на жизнь? – заорал Гаррисон.
Он и правда ненавидел эту женщину.
– Это ты свое пьянство так называешь? Работой от зари до зари?
– Да! – рявкнул он. – Я это так называю.
И хватит спорить с нею, да и со всеми остальными, кто не понимает Гаррисона. (А кто его понимает? Уж точно не Молзберг.) Глотнув еще шотландского, он удалился в другую комнату, которую целиком забрал себе под творческую мастерскую.
– Мой заработок за прошлый год – три тысячи пятьсот восемьдесят шесть долларов двенадцать центов, неблагодарная ты дрянь! – не удержался он от последнего хлесткого, убийственного слова, прежде чем покинул кухню-спальню.
Машинка, как ни странно, никуда не делась. Больше никаких
Отныне и вовеки я буду получать восемь тысяч триста долларов в год, работая полный рабочий день писателем-фантастом, нет, лучше восемь тысяч четыреста долларов, а еще я начну приобретать серьезную литературную репутацию, да будет так.
Уж он им всем покажет! И стерва уймется, а то вконец замучила намеками на его неспособность прокормить семью.
Надо еще кое-что дописать. Люди в массе своей существа мелкотравчатые, дай им безграничные возможности, они сами себя загонят в узкие рамки. Нет у них такого свойства – заглядывать вдаль и видеть широкий диапазон вариантов. А вот у Гаррисона это свойство есть, и сейчас оно будет продемонстрировано.
В дополнение к ранее поданным заявкам, я заказываю трехкомнатную квартиру стоимостью сто сорок долларов в месяц, и срок действия договора аренды пусть составит десять лет. Я буду арендовать в течение десяти лет трехкомнатную квартиру и платить за нее ежемесячно сто сорок долларов. Живя в трехкомнатной квартире и платя за нее сто сорок долларов в месяц, я с этого момента и до скончания века стерилен, но при этом сексуально силен, как ни один мужчина в истории человеческого рода. Женщины не могут передо мной устоять! Я буду жить в трехкомнатной квартире, срок действия договора – десять лет, стоимость проживания – сто сорок долларов в месяц, но не буду производить нового потомства.
Как-то так.
А теперь вернемся к Молзбергу, подумал Гаррисон.
Он вынул лист из машинки, бережно уложил его в нижний ящик бюро, запер и с новыми силами сосредоточился на ущербном недоумке, которого выбрал себе во враги.
В это утро Молзберг чувствовал себя не слишком хорошо. Да какое там не слишком – паршиво он себя чувствовал. Причем знал, что к жизни он теперь прикован невидимыми, но прочнейшими цепями, и это жизнь ипохондрика и неврастеника – и ныне, и присно, и во веки веков. Ибо не может быть легкой смерти для такого ничтожества, как он. Повернувшись налево, а затем направо в своем наитеснейшем и наигрязнейшем кабинетике, Молзберг понял, что попал в ловушку, и эта ловушка – он сам. И не стоит ждать благих перемен – перемены будут, но только к худшему. Он услышал шелест, это почта упала из прорези в двери: счета, угрозы и просроченные уведомления о скидках. В окно он увидел свою новую машину: кредит не выплачен целиком, зато корпус уже ржавеет и шелушится, текут бензин и масло – дешевка есть дешевка. Над головой раскричался ребенок, – похоже, опять судороги. К детскому голосу добавился голос жены – орет в сердцах на младшенькую. Впрочем, иначе как на повышенных тонах она не общается ни с детьми, ни с мужем. «Я этого больше не вынесу! – проговорил блестящий молодой писатель, думая, что имеет в виду свою жизнь, а на самом деле подразумевая боль во внутренностях и частоту пульса. – Я так больше не могу! Почему в этом мире гаррисоны имеют все, а мне не пристроить даже короткий рассказ? Почему Гарри выручает в год три с половиной тысячи и печатается в куче антологий? Чем он заслужил такое везение и чем провинился я, писатель, известный в профессиональных кругах, имеющий документальные подтверждения своей литературной квалификации?» И Молзберг знал, что нет ответов на эти вопросы, как нет и конца его страданиям, а также сроку его наказания. «Я завидую Гаррисону, – впервые признался себе Молзберг, – и эта проклятая зависть сводит меня с ума, потому что он выручает в год три с половиной тысячи, в то время как я, дипломированный журналист и драматург, прочитавший почти всего Владимира Набокова, включая „Бледное пламя“ (трижды) и „Отчаяние“ (единожды), отлично знакомый с творчеством Гоголя и Эванса С. Коннела-младшего, получил в минувшем году всего-то-навсего четыреста шестнадцать долларов двенадцать центов, и это в основном гонорары от религиозных журнальчиков, куда берут любую чепуху, и живем мы, в общем-то, на социальные подачки, питаемся по талонам. Это просто невыносимо, и я сделаю с Гаррисоном то же, что он сделал со мной. Зная, какое у него самое главное желание, я прежде исполню свое, и тогда…»
Среди ночи Гаррисон проснулся от острейшей боли в груди. «Инфаркт!» –
с ужасом и отчаянием подумал он. И оказался прав. Жить ему оставалось секунды, но перед ним, как соломинка перед утопающим, приплясывал единственный шанс: надо…Наступила последняя минута жизни Молзберга, и он это осознал только сейчас. Смерть, придя в облике острой коронарной окклюзии, приняла в свои объятия претенциозного глупца, и уже спустя миг…
«Мне хана», – сообразил, проснувшись, Гаррисон, и…
Молзберг упокоился. Теперь…
Усопшего звали Гарри…
Ты труп!
Сам ты труп!
Да пошел ты, козел…
Отзываются все пишущие машинки вечной модели. Эксперимент полностью провален.
Мне следовало это предвидеть.
Обед в Будапеште
От автора
(из сборника «„А“ значит Брайан:
подарок на шестидесятипятилетний юбилей
Брайану У. Олдиссу от семьи, друзей, коллег и поклонников». —
Лондон, издательство «Авернус», июль 1990)
Мой старый добрый Брайан!
Ну что сказать – вот уже много лет, как мы дружим, вместе выпиваем, закусываем, творим антологии и прочие, не столь жуткие вещи. Не стану все перечислять: воспоминания у нас одни на двоих. Достаточно слов «Макарска» или «рашники» [27] – и перед глазами встают теплые края и лучшие времена.
Будапешт ты тоже едва ли забудешь. Чудак Сэмми поместил нас с тобой на обложку своего журнала – наше застолье, для разнообразия, – а я написал туда рассказ, и открываешь его тоже ты, собственной персоной.
Вот этот рассказ, впервые на английском, чтобы весь мир мог разделить умопомрачительный триумф шведов. А вот и пресловутый журнал, с которого все началось. Сложив все вместе, логично предположить, что история целиком и полностью посвящается тебе.
Официально заявляю: так и есть.
Твой верный друг
27
Макарска– город-курорт в Хорватии; рашники– местное блюдо.
В безоблачном венгерском небе жарко сияло солнце. Трескотня обезьян в соседнем зоопарке сливалась с многоязычным гомоном посетителей, постепенно заполнявших летнюю веранду «Гунделя».
– Твоя очередь пробовать, Гарри. – Брайан Олдисс кивнул официанту, чтобы тот наполнил мой бокал. – Не скис «Токай»?
– Как в лучшие времена, – объявил я, нюхая и причмокивая.
– Хватит дурака валять, давайте уже употребим! – Норман Спинрад протянул пустой бокал, но длинная шведская рука Сэма Люндваля дерзко опередила его.
Дамы пили балатонский рислинг и в пошлых мужских баталиях не участвовали. Мы со звоном сдвинули бокалы, выпили.
– Свежие новости из Сегеда! – выпалил наш радушный хозяин Петер, подбегая к столику. – За штурвалом космического корабля был пришелец и сейчас его везут в Будапешт!
– До чего же вы, венгры, культурный народ! – восхитился Брайан. – Мало того что проводите у себя Всемирный конгресс фантастов, так еще и пришельца приготовили на десерт.
Слова повисли в воздухе, – сделав сенсационное заявление, Петер испарился. Норман проводил его задумчивым взглядом:
– Говорят, только венгр может проскользнуть мимо тебя в дверь так, что и не заметишь. Даже если это дверь-вертушка.
– Все помнят, как начинается рецепт их классического куриного паприкаша? – спросила Маргарет Олдисс.
– «Украдите курицу», – ответили мы хором.
После чего, отбросив хихоньки да хахоньки, со всей серьезностью углубились в изучение меню.
– Взять, что ли, снова блинчики с икрой? – задумчиво произнес Брайан.
Ключевым здесь было «снова» – мы редко упускали возможность заглянуть в этот чудесный ресторан.