Пришла подруга
Шрифт:
В общем, Ольга искала мужиков со сварочным аппаратом, Лиля периодически куда-то исчезала с загадочным видом, а в перерывах репетировали сцену «Где дырка? Какая дырка?», Таня договорилась с риэлторской конторой, со дня на день ждали покупателей. Дело двигалось по всем направлениям, вода тоже текла своим чередом, бегали с банками и тряпками, все были при деле.
Все решилось неожиданно и сразу. Сначала Лилечка открыла тайну своих загадочных исчезновений. Оказывается, у нее есть старый приятель, вместе учились в театральном, но он пошел по административной линии. А вот сын его стал режиссером, снимает на телевидении сериалы. И этот сын, с подачи отца, предложил ей роль в новом десятисерийном фильме. Она будет играть жертву маньяка! Она – мать, у которой украли сына в грудном возрасте и продали за границу. И вот сын вырос и приехал разыскивать мать, которая, как считает, его продала. И она тоже ищет его двадцать лет. И вот они встречаются, она бросается к нему – «сын мой!» – а он зверски вонзает ей в сердце нож! А до нее он, оказывается, еще десяток женщин зарезал! Так он мстит за свою несчастную
Вечером ждали Ольгу со сварочным аппаратом. Но пришел Гришка. Прилетел из своего Детройта.
Ну что ж, Детройт так Детройт. Главное – с Гришкой. С ним – куда угодно, хоть в Детройт.
Кровать, заявил Гришка, они берут с собой. Поставят в новый дом. Таких там нет ни у кого. Чугунное литье, XVIII век, клеймо мастера. Как ее перевезти – его дело. Он же, в конце концов, мужчина.«А ты говорила, что Гомер – ерунда», – шепнула Тане на прощание Лилечка.
Ничего подобного Таня не говорила. Шлиман тоже верил Гомеру, потому и нашел свою Трою.
Стакан воды
Семья была удивительная уже потому только, что никто в ней никого не раздражал. Царили мир и покой, каждый жил сам по себе, и ничто не завязывалось в узлы и узелки, которые, как в других семьях, ни разрубить, ни развязать. Ведь, в конечном счете, все домашние скандалы происходят от раздражения, по пустякам. «Ты опять бросил пиджак на стул, неужели трудно повесить в шкаф, сколько можно повторять и т. д.» – говорит мужу жена. «Выключи свою дурацкую музыку, голова от нее раскалывается, и вообще садись учить уроки», – это родители ребенку. А уж о теще и зяте и говорить не приходится, это фольклор. Так вот, в нашем случае ничего подобного не наблюдалось. Правда, когда в доме появился Петр Иванович со своей картошкой «соломкой»… Но об этом позже…
Итак, семья: Леша, его жена Катя, теща, т. е. Катина мама Елизавета Петровна и дочь Юлечка. Леша любит Катю, это была аксиома, никому в голову не пришло бы ее оспаривать хотя бы потому, что Леша был женат два раза, и оба раза по любви, и оба раза на Кате. Катя тоже любила Лешу, потому что, разведясь с Лешей и выйдя второй раз замуж, она все-таки опять развелась и вернулась к Леше. Таким образом, он был у Кати третьим, а также и первым мужем.
В первый раз они поженились после окончания института. Леша работал инженером в каком-то НИИ, чего он там делал – неясно, наверное ничего, т. к. никакой карьеры не сделал и как пришел просто инженером, так и остался им навсегда. Он всегда вовремя приходил с работы, заваливался на диван и утыкался в какой-нибудь подвернувшийся под руку журнал. Неважно какой – «Вопросы пчеловодства», «Вопросы коневодства», «Новый мир» – значения не имело. Жена его Катя была девушкой общительной, энергичной, бегала по компаниям, как теперь говорят тусовалась, а Леша лежал в своих журналах и не принимал в ее жизни никакого активного участия. Еще он любил грецкие орехи и, лежа на диване и уткнувшись в журнал, ощупью вытаскивал их из наволочки (он почему-то их ссыпал в наволочку) и давил руками. Хозяйством занималась теща Елизавета Петровна, но она была не большая любительница этого дела, да и времени особо не было: преподавала в школе математику и по вечерам проверяла тетради. Поэтому пол подметался раз в неделю, раз в месяц относилось в прачечную белье, обеды не готовились, жили в основном на бутербродах. Леша был вообще неприхотлив и был доволен, когда ему готовили любимое блюдо – яичницу с помидорами. Катя по вечерам, если была дома, болтала по телефону с друзьями, которых было у нее великое множество, все к ней шли со своими проблемами, делились секретами, она мирила ссорившихся, возила подруг на аборты и вообще любила всем помогать. Неудобство было только в том, что все втроем – Леша, Катя и мама – жили в одной, правда большой, комнате в коммуналке. Как-то Катя, придя от друзей с новоселья, сказала, мечтательно глядя в пространство: «Эх, квартиру бы купить…» Леша оторвался от журнала: «Это в каком смысле?» «Ну, в кооператив вступить, например…» Ответа с дивана не последовало, и тема была исчерпана.
Через год совместной жизни Катя подошла к дивану, вынула из рук Леши журнал и объявила, что полюбила другого и они, т. е. она и Леша, разводятся. «Я ухожу к другому». «А как же я? Я что, с твоей мамой останусь?» Катя объяснила, что, хотя она уходит жить к новому мужу в его квартиру, Леше оставаться с ее мамой нельзя, потому что они, т. е. Леша и его теща, теперь друг другу никто, и ему нужно вернуться к родителям. Дальше события развивались параллельным курсом.
Леша ушел, но страдал, звонил, поджидал Катю у работы и умолял бросить «этого типа» и вернуться к нему. Потом он стал говорить ей и своим родителям, что кончит жизнь самоубийством. Его энергичная мама устроила страдающего сына на какое-то судно, которое плавало в разные страны мира и привозило продукты, и Леша работал там по специальности, инженером по холодильным установкам. Леша посылал с судна Кате радиограммы довольно однообразного содержания, например: «Загрузились в Гамбурге тчк люблю навек вскл». Через год он скопил некоторую сумму,
уволился с парохода и купил однокомнатную кооперативную квартиру. Это, значит, о Леше.
Теперь о Кате. Ее новый муж Семен был, не в пример Леше, очень энергичный и целеустремленный. Он защитил кандидатскую диссертацию и намыливался писать докторскую. День у него был четко расписан и организован. Жили они в его двухкомнатной квартире, и там всегда был идеальный порядок и чистота. По воскресеньям Семен делал генеральную уборку, пытаясь привлечь к этому увлекательному занятию молодую жену, но потом, не видя от нее проку, отправлял на целый день к маме, где Катя могла наконец-то всласть наговориться по телефону с несколько подзабытыми ею друзьями и подругами. Еще он еженедельно протирал мебель «полиролью», а на дно всех вазочек наклеил кусочки из сукна, чтобы не царапать полировку. Он, как и Катя, курил, но для этого выходил на лестничную площадку и отправлял туда же курить и Катю, а когда она попыталась сопротивляться и объяснила, что стоять с сигаретой как дура столбом в подъезде она не хочет, купил две маленькие раскладные табуреточки с тряпочными сиденьями и выходил с ней покурить на этих табуреточках, что было еще нелепее, чем стоять столбом. Потом выяснилось, что питаться ежедневно яичницей с помидорами мало того, что поперек горла, но еще и вредно, а есть только бутерброды – увольте, я не в турпоходе, и вообще, обед должен быть обедом, а не черт знает чем. В общем, он начал раздражаться, и все чаще и чаще, и в конце концов из состояния постоянного раздражения не вылезал. И, согласитесь, было от чего: когда жена, вместо того чтобы поджарить кусок мяса, или заквасить капусту, или постирать хотя бы на кухне занавеску, сидит целыми вечерами у телефона, это мало кому может понравиться. Катю же ее Семен совершенно не раздражал, она вообще такого чувства не знала. Хотя эти дурацкие табуретки для курения, суконные донышки и постоянное желание «нормальных щей» тоже кого угодно могут довести до ручки. Но ее, повторяем, ничто не раздражало, хотя через год стало ясно, что их брак себя, что называется, исчерпал, и пора разводиться. Тут как раз объявился преображенный активным трудом первый муж, весь такой энергичный и навеки влюбленный.
Снова была свадьба, мамину комнату и квартиру они обменяли на хорошую двухкомнатную квартиру и стали опять вместе жить-поживать и добра…
Нет, добра они не наживали, поскольку иссякнувший в трудовых подвигах на ниве корабельных холодильников Леша тут же рухнул на диван (правда, уже в их собственной с Катей комнате) и приволок на свое ложе полную наволочку грецких орехов. Он отличался постоянством, и в это понятие входили и его любовь к Кате, и диван, и орехи. Даже вскоре появившаяся дочь Юлечка ничего особенно не изменила. Правда, Кате пришлось на год засесть дома, но девочка росла спокойная и с интересом прислушивалась к телефонным разговорам, которые вела ее мама, одновременно кормя дочь грудью.
Когда наступили новые непонятные времена и стали закрываться расплодившиеся в громадном количестве и, как выяснилось, никому не нужные НИИ, Лешин институт тоже рухнул, но не до конца. Он как бы существовал, Лешу не уволили, но на работе он почти не появлялся («А, там делать нечего»), хотя деньги какие-то ему платили. Совсем крошечные, но «мне хватает», говорил он, пересыпая из кулька в наволочку орехи. Теперь он почти не вставал, листал газеты и пялился в телевизор, время от времени впадая в спячку. Его любимую яичницу приносили ему на диван, и он наловчился есть ее лежа, хотя иногда некоторые кусочки падали мимо рта и размазывались по дивану.
Катины же дела шли довольно успешно, она работала в какой-то лаборатории по сертификации и со своим общительным и, как теперь говорится, коммуникабельным характером находила заказчиков и заключала договора. Ее должность называлась новым словом «менеджер». Она даже могла скопить денег на две путевки в Анталию, на десять дней, но Леша ехать отказался. «И что я там буду делать?» – удивленно спросил он. «То же, что и здесь, – лежать». «А зачем куда-то ехать, чтобы лежать?» «Там ты будешь лежать на пляже», – объясняла Катя. Но в итоге она поехала одна, а на оставшиеся деньги купила там себе премиленькую дубленочку с капюшоном.
Теща Елизавета Петровна вышла на пенсию, чтобы приглядывать за внучкой, у которой, как она объяснила, трудный возраст, пятнадцать лет. Ей, конечно, виднее, она педагог, хотя ничего трудного у Юлечки не было, она росла спокойной и послушной девочкой, плоть от плоти этой семьи, где никто ни на кого не раздражался и не учил жить.Елизавету Петровну не раздражал даже вечно лежащий на диване зять, а ведь какой ангельский характер надо иметь, видя перед собой постоянно лежащего здорового и относительно молодого мужика, которому все по барабану, который палец о палец и т. д.
Но – ничего подобного, подумаешь, лежит и лежит, у всех свои плюсы и минусы. Только однажды, когда завели скотчтерьершу Топу и с ней надо было по вечерам гулять (Юлечку в темноту не отпускали), Елизавета Петровна сказала как-то Кате, впрочем, вполне благодушно: «Скажи своему спящему красавцу, чтобы собаку вывел». «Да ну, мам, легче самой сходить», – отмахнулась дочь. Кого она имела в виду под «самой» – неизвестно, но, судя по всему, не себя, так как тут же села звонить по телефону. Елизавета Петровна надела растоптанные боты и пошла с Топой на улицу. Можно было бы сказать: «И все у нее внутри клокотало от возмущения, но она с трудом сдерживала себя». Но это было бы неправдой, потому что ничего у нее не клокотало, а значит, и сдерживать было нечего.