Приют героев

– Плывёт, зараза… врёшь, не уйдёшь!..

Они выбрались в переулок Усекновения Главы, пустынный и тихий. Лишь из погребка с символическим названием «Кавалер-без-Парика» доносилось нестройное пение. Создавалось впечатление, что в «Кавалере…» кутят все жители переулка поголовно. Далее след свернул на Броварскую, где по случаю выходных и хорошей погоды были повсюду разбиты пивные балаганчики. Добродушные бюргеры сдували пену с огромных кружек и с любопытством наблюдали за странной процессией. От комментариев, правда, воздерживались: и малефик, и пес не располагали к досужим остротам.

Анри искренне надеялась, что и она – тоже.

В какой-то балладе она слышала, что у магичек проблемы с деторождаемостью, что все они холодны, как ледышка, и женских недомоганий у них не бывает вообще. Бегай-прыгай, вяжи-ворожи тридцать дней в месяц. Попадись гад-трубадур по пути – растоптала бы, и прах по ветру развеяла…

Улица вывела квартет следопытов на юго-западную окраину, вильнула раз, другой, и уперлась в ворота кладбища Вторичной Инкарнатуры. Не самый престижный погост в столице; даже старушки, торгующие погребальными асфоделями, здесь сидели тощие и злые. Тем не менее, охранные чары на воротах и чугунной ограде соответствовали «Установлению о посмертной заботе», статья XIV, раздел «Надзор за местами погребения». Для живых граждан дорога открыта в любую сторону, но заведись в склепе бойкий упырь, мемориальный червь, хлопотун или дух-инхабитант – наружу им хода нет.

– По какой, мил-судари, надобности? Кто покойный, кто сопровождает?!

Щуплый мужичонка выкатил грудь колесом, дабы все видели бляху-пентакль из синего серебра – знак кладбищенских надзирателей. Для пущей важности сторож насупил кустистые брови и встопорщил бороду веником. В иной раз можно было бы посмеяться. Но сейчас Анри торопилась.

– Тихий Трибунал! – рявкнула она, делая видимым клеймо на щеке.

– И лейб-малефициум, – солидно прогудел Мускулюс, отмахиваясь по-казенному. На ладони малефика полыхнула зеленым огнем эмблема службы: змея пятью кольцами обвила кинжал.

Сторож поспешил вытянуться во фрунт.

– У нас все чин чинарем! Жмурики… в смысле, усопшая братия на месте, согласно описи. Можете убедиться.

– Убедимся, – зловеще пообещала вигилла.

И указала спутникам в глубину кладбища, куда рвался возбужденный Лю:

– Вы идите, я догоню. Сударь надзиратель, кто дежурил позапрошлой ночью?

– Я, ваша честь!

Какого рожна сторожу подвернулся на язык судейский титул, Анри не поняла.

– Ничего подозрительного не заметили? Телеги, повозки? Люди незнакомые?

– Подозрений не было, ваша честь! Похороны – это да, имели место. Два раза.

– Ночью?!

– А что, ночью не мрут? – в свою очередь удивился сторож. – И мрут, и хоронят. Мы круглосуточно работаем, до последнего клиента. Ежели не верите, справьтесь в окружной покойницкой.

Он ел Анри взглядом и дергал себя за бороду. Будто раздумывал: а не оторвать ли ее, кудлатую, к пёсьим шлёпам?

– Два раза? В котором часу?

Тон Анри сбавила. Человек при исполнении, к чему на него орать? Вигилла чуяла не хуже собаки: добыча рядом. Серьезная, сочная добыча, не дохлый фактик или сухая улика. Осталось догнать, вцепиться и хлебнуть живой крови.

– Первые-то еще до полуночи явились. Часы не били. А вторые – заполночь. Разбудили меня, окаянные! Я сплю чутко, комар носу не подточит, а тут насилу поднялся… Ноги ватные, в брюхе щекотание…

Сторож ощутил, что вступает на скользкую стезю, и заторопился с уточнениями:

– Не пил, ваша честь! Ни капли! Это на рассвете уже, с устатку…

– Хорошо, не пили. Верю. Сами похороны видели?

– Ну-у… Краем, значит, глаза… уголком, значит…

– В ограде хоронили? За оградой?

– Ну-у…

Опустив очи долу, сторож принялся ковырять носком сапога жухлую траву.

– Ясно. Не видели. Смущаться ни к чему, вы не обязаны надзирать лично за всеми рядовыми похоронами…

– Не обязан! – радостно встрепенулся мужичонка, осознав, что гроза идет стороной. – Мы тут это… чтоб не лазил, кто не надо! И чтоб непотребств не творилось. А за похоронами пущай кликуши следят, это ихний хлеб…

Прервав допрос, Анри взглянула в ту сторону, куда удалились ее спутники.

Осеннее кладбище – зрелище из особых. Царский пурпур и утонченная позолота листвы, королевские поминки по лету на фоне торжественной суровости вечнозеленых туй – верных кладбищенских плакальщиц. Серый гранит надгробий, бронза мемориальных надписей, дымчатый мрамор обелисков, черный базальт монументов, скромный туф поминальных плит. Строгость аллей и буйство красок, вспышки чахоточной страсти и разлитая в воздухе печаль. Кладбищам больше всего идет осень. Не весеннее буйство жизни, кажущееся стыдным в местах упокоения, не знойная истома лета, даже не зимний саван – осень, порог забвения.

– Вернемся к нашим похоронам. Итак, первые, которые до полуночи. На чем приехали, сколько человек, как выглядели?

– Фургон приехал. Большой. Закрытый.

– Катафалк?

– Не-е… Говорю ж – фургон. Навроде овощного. Возница такой… длинный. В берете. С бумбомом.

– С чем?!

– С бумбомом.

– С помпоном?

– Ага, моряцкий бумбом. Шерстью наружу. В фургоне с покойником сидел кто-то. Чихал много. Может, и не один. Смачно так чихали, аж у меня в носе засвербело…

– Вторые похороны? После полуночи?

– Не помню, ваша честь! Квёлый я был, спросонья…

– Бляху потерять не хочешь, квёлый?

– О! Вспомнил! Тоже фургон приезжал!

– Овощной?!

– Ну! Как один каретник собирал! Ох, а я-то сразу не уразумел… Морок, не иначе морок и наваждение…

Левую щеку вигиллы, в центре служебного клейма, кольнула игла-невидимка. Хотелось надеяться, поисковая струна Мускулюса не отягощена какой-нибудь профессиональной дрянью вредителей: что малефикам – здорово, то остальным – колотьё в боку. Акуратно высвободив струну из эфира, Анри намотала на указательный палец и трижды дернула, давая понять: контакт установлен. Затем ловко скрутила кончик струны в кратковетвистый а-кустик и сунула в ухо.

– Кое-что нашли, – деловито забасил малефик. – Вам необходимо взглянуть. По центральной аллее прямо, второй поворот направо, три квартала прямо, поворот налево – там склеп с Диким Ангелом, не ошибетесь! – и дальше вдоль офицерских усыпальниц до задних ворот. Мы за воротами, во внешнем приделе. Ждем.

Возможности ответить не было: струнный контакт прервался.

– Благодарю за ценные сведения. Никуда не уходите, вы еще можете понадобиться!

Анри мысленно выругала себя за тупость: сторож и так не имел права покидать пост.

На бегу она размышляла об отставке и тихой старости.

* * *

– Вот, полюбуйтесь.

Здесь ограда, косая, горбатая и обросшая неопрятными хлопьями вьюнка-душителя, отделяла кладбище от пустыря. Ниже пустырь переходил в заливной луг, спускавшийся к речке Реттивой, мелкой шалунье. Убогое огражденье символизировало границу действия защитных рун. Именно потому места на казенных, охраняемых чарами кладбищах стоили дорого. Забота об усопшем – не только обелиск с датами рожденья-смерти и букетики по праздникам! Хочешь, чтобы любимый родственничек мирно спал под сенью памятника или зябкой осинки? Чтоб не поднял его по дурной прихоти гуляка-некрот? Чтобы клыки у милого покойника не прорезались на полнолунье, когда молочно-желтый свет упадет на могилку через ветви старого вяза?