Должность конторщика въ Обществ Рзчиковъ исполнялась членами моей фамиліи въ теченіе цлаго столтія. Праддъ мой былъ избранъ въ эту должность въ 1749 году. Мсто его заступилъ младшій братъ, съ кончиною котораго былъ избранъ ддъ мой девятью голосами изъ двнадцати, такъ что при этомъ случа всякая оппозиція исчезла. Нашъ родъ утвердился. Когда скончался мой ддъ, отецъ мой прошелъ чрезъ весь церемоніялъ созванія членовъ Совта и отобранія ихъ голосовъ. Съ окончаніемъ этого церемоніяла, члены Совта единодушно провозгласили отца моего наслдникомъ моего дда; впрочемъ, всякій, кто только зналъ о существованія Общества Рзчиковъ, заране зналъ также и о томъ, что отецъ мой непремнно будетъ избранъ. Переходъ этой обязанности отъ отца ко мн былъ чрезвычайно легокъ, даже, можно сказать, вовсе не чувствителенъ. Когда я сбросилъ съ себя желтые брюки и вышелъ изъ «школьной синей курточки», съ нкоторыми свдніями въ греческомъ язык, но зато безъ всякихъ свдніи въ счетоводств и длопроизводств, меня тотчасъ же пересадили изъ школы за конторку моего отца, которая обнесена была ршоткой и находилась въ углу огромной залы, подл закрашеннаго блой краской окна. Старшина и двнадцать членовъ, составлявшихъ Совтъ, увидли меня при первомъ собраніи. Одинъ погладилъ меня по головк и предсказывалъ при этомъ случа будущую мою значительность, а я между тмъ, раскраснвшись какъ ракъ, сидлъ и удивлялся тому, кто бы могъ сказать ему обо мн. Другой, носившій кушакъ и синій кафтанъ почти полъ-столтія, сталъ экзаменовать меня въ классическихъ познаніяхъ, но самъ сдлалъ нсколько грубыхъ ошибокъ и оставилъ меня въ поко, прибавивъ, что онъ уже давно вышелъ изъ школы и потому затрудняется состязаться со мной. Наконецъ отецъ мой и я поочередно присутствовали въ засданіяхъ, и когда старость и дряхлость овладли имъ, то вс обязанности по контор вполн возложены были на меня. Со смертію отца не произошло ни малйшей перемны. Двнадцать членовъ подняли двадцать-четыре руки свои, и избраніе мое занесено было въ протоколъ.

Присутственное мсто, или такъ называемая контора Рзчиковъ, есть такое мсто, которое но совсмъ-то легко отыскать; оно знакомо только было старшин и двнадцати членамъ; конечно, случалось и другимъ отъискивать его, но до этого нтъ дла. Часть города, въ которой находилась эта контора, уцлла отъ великаго пожара; онъ повернулъ отъ нея въ сторону въ весьма недальнемъ разстояніи, вроятно, вслдствіе перемнившагося втра, и оставилъ контору и еще нсколько сосднихъ домовъ неприкосновенными. Чтобы попасть въ нее, необходимо нужно было, во первыхъ, пройти чрезъ узкій переулокъ, выходившій съ улицы Темзы; потомъ черезъ вымощенный дворъ, подл церковной ограды, и наконецъ по непроходимому двору, въ конц котораго стоялъ античный подъздъ къ Контор Рзчиковъ. Надъ самымъ входомъ въ него находилось рзвое изъ дуба изображеніе Страшнаго Суда, которое, какъ надобно полагать, стоило стариннымъ членамъ почтенной гильдіи большихъ трудовъ и времени. Пройдя этотъ подъздъ, вы входите на маленькій квадратный дворъ, вымощенный чернымъ и блымъ камнемъ, расположеннымъ въ вид алмазной грани, и видите передъ собой самую контору, съ тремя каменными ступеньками, ведущими въ нее, и съ деревяннымъ портикомъ.

Это уединенное зданіе, безмолвное и глухое, хотя и находившееся въ сердц многолюднаго города, было мстомъ моего жительства въ теченіе почти шестидесяти лтъ. Чрезъ долгую мою привычку къ этому мсту, я, можно сказать, и самъ уподобился ему. Я точно также безмолвенъ, одинокъ и крпко держусь старинныхъ обычаевъ, хотя, мн кажется, не имю этой стойкости въ природномъ характер… Но къ чему мн говорить о природномъ характер? кого изъ васъ не мняетъ время и вліяніе вншнихъ причинъ? Какъ бы то ни было, находясь въ школ, я былъ веселый мальчикъ, хотя школа наша едва ли располагала кого нибудь къ веселости. Только съ принятіемъ отцовской должности я долженъ былъ покориться условному существованію, которое веду по настоящее время. По стнамъ конторы были развшены портреты моихъ предковъ: вс они имли удивительное сходство, не только въ чертахъ лица, но и въ самыхъ костюмахъ, исключая только первыхъ двухъ, которыя носили напудренныя парики. Отецъ мой съ особенною гордостію носилъ нарядъ, который въ молодости его почитался моднымъ, и которому онъ отдавалъ полное преимущество предъ всми новйшими улучшеніями. Я самъ для того только сбросилъ съ себя синюю курточку школьнаго мальчика, чтобъ надть новый костюмъ, который равномрно возбуждалъ насмшки дерзкихъ ребятишекъ. Фамильный костюмъ вашъ состоялъ, imprimis, въ короткихъ панталонахъ, оканчивающихся на колняхъ пряжками, потомъ — въ синемъ длиннополомъ сюртук съ свтлыми пуговицами и наконецъ въ огромномъ бломъ галстух, разстилавшемся во всей груди и украшенномъ по средин сердоликовой булавкой. Эта же самая булавка усматривается на всхъ портретахъ. Я носилъ эту одежду въ теченіе всей моей жизни, за исключеніемъ непродолжительнаго промежутка, когда я измнилъ ее, для того, чтобы въ самомъ скоромъ времени снова возвратиться къ ней.

Если счастіе состоитъ въ томъ, чтобы имть множество друзей, то я долженъ быть счастливйшимъ человкомъ въ мір. Старыя рзчики, сосди, пансіонеры нашего Общества, ршительно вс до ключницы моей и до Тома Лотона, единственнаго моего писца, относились обо мн весьма снисходительно, и я зналъ, что они говорили это любя меня отъ чистаго сердца. Житейскія дла мои шли какъ нельзя лучше. Я не зналъ борьбы со свтомъ для пріобртенія пропитанія, не зналъ, что значатъ горести и неудачи, которымъ подвергались другіе люди. Читая подобныя вещи въ книгахъ, я считалъ ихъ баснословными. Средства къ моему существованію сами собой давались мн въ руки. Годовой доходъ мои состоялъ изъ двухъ-сотъ фунтовъ, готовой квартиры, угля и свчей, которыхъ отпускалось даже боле чмъ требовалось; впрочемъ, я всегда находилъ средства подлиться моими избытками и никогда не длалъ сбереженій. Но при всемъ томъ не могу сказать, чтобы я былъ счастливъ. Я всегда чувствовалъ въ душ своей, что былъ прикованъ къ образу жизни не по моимъ наклонностямъ. Я не говорю, что въ другой сфер повелъ бы, можетъ быть, самую бурную жизнь; нтъ, мн кажется, что я боле былъ склоненъ къ мыслящей, нежели къ дятельной жизни, хотя чувствовалъ, что еслибъ находился въ другомъ кругу общества, еслибъ зналъ боле о жизни я испыталъ больше перемнъ, то былъ бы гораздо счастливе. Мысль о суетности жизни и похвальное стремленіе удаляться отъ всякихъ искушеній — были внушены мн въ самой ранней моей юности. «Катящійся камень не обростаетъ мхомъ» — была главная пословица, которую я часто слышалъ изъ устъ моего родителя. Эти правила, посянныя довольно рано, пустили глубокіе корни, хотя, можетъ быть, въ неплодоносную почву. Кром того, живя подъ одной кровлей съ отцомъ, я чувствовалъ какое-то безпокойство при каждомъ шопот моихъ душевныхъ склонностей, противныхъ желаніямъ родителя, и я старался заглушить ихъ. Такимъ образомъ, въ теченіе времени, я сдлался тмъ, чмъ теперь есть, — не мизантропомъ, благодаря Бога, но робкимъ и въ нкоторой степени меланхоличнымъ. Въ вашемъ дом не существовало веселья, исключая только Святокъ, которые мы проводили въ полномъ удовольствіи. Въ это время отецъ мой любилъ выказать все свое чопорное гостепріимство. Два или три вечера обыкновенно посвящались нашему веселью, въ которомъ участвовали и старые и малые — по большой части все рзчики или дти рзчиковъ. Посл смерти отца моего я сохранилъ этотъ обычай. Часто бывало въ то время, какъ я сидлъ окруженный счастливыми друзьями, какая нибудь хорошенькая, молоденькая женщина длывала мн лукавый намекъ на упорную ршимость умереть старымъ холостякомъ, вовсе не думая, что безпечныя слова ея огорчали меня, поражали въ самое сердце и заставляли задумчиво обращаться къ камину. Можетъ быть, я еще и женился бы, еслибъ нашелъ себ подругу; доходъ мой былъ невеликъ, но многіе люди пускаются въ семейную жизнь, имя гораздо меньше моего. Такъ или иначе, но только на сорокъ-пятомъ году моей жизни я все еще оставался не женатымъ, серьёзнымъ и брюзгливымъ, — словомъ сказать, настоящимъ типомъ стараго холостяка. Это происходило не отъ равнодушія, потому что я отъ природы былъ чувствителенъ и признателенъ и къ женщинамъ имлъ особенное уваженіе. Я представлялъ ихъ себ образцомъ всего прекраснаго и благороднаго, но при всемъ томъ въ присутствіи ихъ я только и могъ робко любоваться ими, мало говорить и много думать о нихъ посл ихъ ухода.

Одинъ изъ главныхъ результатовъ моей репутаціи за скромную и серьезную наружность заключался въ исполненіи безчисленнаго множества древнихъ завщаній, возложенныхъ на меня умирающими друзьями. Другой бы непремнно подумалъ, что противъ меня сдланъ заговоръ, цлью котораго было обременить меня доказательствами доврія. Запасъ траурныхъ колецъ былъ у меня весьма значительный. Выраженіе «девятнадцать гиней за его труды» звучало для меня знакомыми звуками. Наконецъ я принужденъ былъ заране намекать какому нибудь престарлому и больному рзчику, что обязанности мои въ этомъ род такъ многочисленны, что я едва успваю исполнять ихъ. Но, вопреки всмъ моимъ возраженіямъ, одинъ старый рзчикъ, добрый мой знакомецъ, по имени Которнъ, неотступно просилъ меня быть его душеприкащикомъ. Онъ успокоивалъ меня увреніемъ, что въ помощь мн назначилъ еще одного пріятеля, съ которымъ мы должны были вмст исполнять предназначенныя по духовной обязанности и принять на себя опеку надъ его дочерью Люси. Отказаться не было возможности; къ счастію моему, товарищъ мой, вступивъ въ обязанности опекуна, рдко безпокоилъ меня, разв только когда принуждала къ тому необходимость. Такимъ образомъ, дла наши шли спокойно нсколько лтъ. Дочь покойнаго Которна сдлалась прекрасной двицей девятнадцати лтъ, съ голубыми глазами, блокурыми волосами, струистыми какъ солнечный блескъ на поверхности гладкой воды, колеблемой легкимъ втеркомъ. Во время болзни старика я часто видлъ ее у него въ дом и уже тогда считалъ красавицей. Встрчая ее на лстниц со свчой въ рук, я полагалъ, что свтъ разливался отъ прелестнаго лица ея, и что, поднимаясь по ступенькамъ, она не касалась земля ногами, но плавно летла по воздуху. Чувство моего уваженія къ ней простиралось до крайней степени; я заключаю это изъ того, что рдко ршался говорить съ ней, и мн кажется, что съ перваго раза она уже считала меня за суроваго и холоднаго человка. Наконецъ опекунъ ея умеръ, и хотя я заране зналъ, что при этомъ случа обязанность его перейдетъ ко мн, но, признаюсь, дйствительность поразила меня своею внезапностью. Я едва могъ врить, что съ этого времени Люси должна смотрть на меня какъ на единственнаго своего защитника. Какъ бы то ни было, дла моего товарища въ короткое время приведены были въ порядокъ, и Люси перехала жить въ старинный нашъ домъ.

Люси очень скоро позабыла первую свою антипатію ко мн, и мы сдлались добрыми друзьями. Я выводилъ ее по старому дому, показалъ ей библіотеку, картины и вообще все, что было пріятнаго и любопытнаго. Позади дома находился садикъ, въ которомъ Люси въ хорошую погоду любила сидть за своей работой. Правда, садикъ этотъ былъ очень не великъ, но все же садикъ, и въ добавокъ еще среди самого Лондона. Въ немъ находилось множество кустарниковъ, два или три огромныхъ дерева, и, въ добавокъ, на гладкой лужайк построена была сельская бесдка. Хотя зелень въ немъ, вообще можно сказать, была не завидная, но зато задній фасадъ дома имлъ довольно живописный видъ. Нижняя половина его покрывалась листьями смоковницы, втви которой прибиты были къ стн гвоздиками, а полуразвалившіяся ступеньки охранялись по обимъ сторонамъ огромными кустами алоэ, посаженными въ зеленыхъ кадкахъ. Это было любимое мсто Люси. По утрамъ она тутъ работала или читала, а передъ обдомъ учила двухъ маленькихъ племянницъ нашей ключницы читать и писать. Иногда, по вечерамъ, я бралъ изъ библіотеки какую нибудь старинную книгу, читалъ ей вслухъ и иногда заставлялъ ее смяться. Мн помнится, что одинъ переводъ испанскаго романа in-folio, напечатанный въ XVII столтіи, чрезвычайно забавлялъ ее. Самый переводъ составлялъ половину книги, а другая половина заключалась въ предисловіяхъ. Такъ, напримръ, тутъ находились: «Апологія переводчика за свой трудъ», «Наставленіе, намъ должно понимать эту книгу», «Обращеніе жъ ученому читателю», другое — «Къ благоразумному и благовоспитанному читателю», третье — «Къ простонародному читателю», и такъ дале; наконецъ передъ самымъ переводомъ испанскаго романа помщено было множество англійскихъ и латинскихъ стиховъ, въ похвалу книги и переводчику, вышедшихъ изъ подъ пера знаменитыхъ поэтовъ того времени.

По воскресеньямъ мы сидли въ церкви на одной скамейк. Наблюдая, съ какимъ усердіемъ молилась Люси, я часто забывалъ читать свои молитвы. Мн казалось, что только одна Люси умла произносить надлежащимъ образомъ слова христіянской любви. Мн досадно было слушать, какъ старый надсмотрщикъ нашего прихода, котораго я тогда считалъ за человка дурной нравственности, повторялъ тже самыя слова хриплымъ своимъ голосомъ; мн кажется, я готовъ былъ просить его читать про себя.

Такимъ образомъ, жизнь молодой двицы въ нашемъ дом протекала, по моему мннію, не совсмъ-то весело, хотя Люси, повидимому, была счастлива и совершенно довольна. Что до меня, то хотя мн и жаль было моего опекуна-товарища, но я благословлялъ тотъ день, въ который Люси перехала въ нашъ домъ; я пожаллъ даже, что отказался быть опекуномъ съ самого начала: она выросла бы съ самого дтства на моихъ глазахъ и научилась бы смотрть на меня, какъ на отца. Живя съ ней вмст и примчая вс ея дйствія и помышленія, даже и тогда, когда она вовсе не подозрвала, что наблюдаютъ за ней, я почиталъ ее непорочне всхъ непорочнйшихъ моихъ идеаловъ. Еслибъ я и вздумалъ въ мои лта жениться, то, признаюсь, отложилъ бы это намреніе до той поры, пока Люси не сыскала бы достойнаго мужа.

По старинному завщанію нашего Общества, мы раздавали, наканун Рождества, двадцати-четыремъ бднымъ часть хлба, вязанку дровъ и по два шиллинга и десяти пенсовъ на каждаго. Бдные эти состояли изъ престарлыхъ мужчинъ и женщинъ. По другому старинному правилу, до сихъ поръ еще не отмненному, полагалось, чтобы вс облагодтельствованные собирались въ первый присутственный день, аккуратно въ полдень) «принести благодарность за подарокъ». Въ первое Рождество посл прізда Люси, она просила меня позволить ей раздавать подарки, и я согласился. Подперевъ лицо ладонью, я стоялъ подл конторки, внимательно наблюдалъ за Люси и вслушивался въ ея разговоръ съ бдняками. Вслдъ за удовольствіемъ слушать, какъ она говорила съ маленькими дтьми, я восхищался ея разговоромъ съ милыми стариками и старухами. Я находилъ что-то особенно пріятное въ контраст двухъ предловъ человческой жизни: въ прекрасной юности и въ преклонной, покрытой морщинами старости. Люси внимательно выслушивала однообразныя жалобы стариковъ, утшала ихъ, какъ умла, нкоторыхъ брала за смуглыя, костлявыя руки, помогая спускаться съ лстницы. Не знаю, что со мной длалось въ тотъ день. Облокотясь на ладонь, и стоялъ углубленный въ размышленія; мн казалось, я потерялъ ту инстинктивную способность, съ которою мы исполняемъ самыя простыя дйствія нашей ежедневной жизни. Передо мной лежали счоты, которые я долженъ былъ поврить, но нсколько разъ принимался за нихъ — и ничего не могъ сдлать. Какъ простыя слова ежедневнаго разговора, срывающіяся съ губъ нашихъ въ одно время съ мыслію, длаются неясными, неопредленными, если мы задумаемся объ ихъ происхожденіи и нсколько разъ повторивъ ихъ про себя, такъ точно, когда я остановился долго на мысли о работ, которая лежала передо мной, эта работа сдлалась чрезвычайно трудною. Я передалъ счеты моему писцу, Тому Лотону, сидвшему противъ меня.

Бдный Томъ Лотонъ! мн казалось, что онъ нсколько разъ взглядывалъ на меня съ замтнымъ безпокойствомъ. Ни одно существо на всей земл не любило меня такъ искренно, какъ Томъ. Правда, я сдлалъ ему нсколько благодяній, но я часто длалъ ихъ и другимъ, только другіе очень скоро позабыли имъ. Благодарность Тома обратилась въ искреннюю привязанность ко мн, и онъ, находясь почти каждый день со мной, не пропускалъ случая выказать ее. Томъ Лотонъ былъ прекрасный молодой человкъ и большой фаворитъ вашей ключницы, которая частенько говаривала, что «она любитъ его за любовь его къ матери, и что онъ былъ точь-въ-точь такимъ, какимъ былъ бы сынъ ея, еслибъ смерть не похитила его.» Томъ любилъ чтеніе, и когда писалъ стихи и дарилъ ихъ своимъ друзьямъ, переписавъ сначала четкимъ почеркомъ. Въ нкоторыхъ случаяхъ онъ былъ очень острый малый, но ужь зато въ другихъ простота его доходила до ребячества. Характеръ его былъ самый скромный и самый добрый, что извстно было лажа дтямъ. Никакія шутки, ни даже насмшки, не вызывали на лицо его и малйшей тни неудовольствія.

Тому предстояло пронести канунъ Рождества вмст съ вами я, по принятому обыкновенію, приготовлять тосты и разливать эль; поэтому, когда кончилась раздача подарковъ, онъ оставилъ меня и побжалъ домой — переодться для предстоящаго случая. Я же еще стоялъ задумавшись подл конторки, пока короткій зимній день не замнился вечеромъ. Вошла Люси и позвала меня, объявивъ, что чай поданъ на столъ.

— Мы думали, что вы заснули, сказала она. — Мистеръ Лотонъ пришелъ.

Мы расположились въ старинной гостиной, вокругъ яркаго огня, между тмъ какъ Люси приготовляла чай. Она приготовила бы и тосты; но Томъ сказалъ, что онъ лучше позволитъ ослпить себя, нежели уступитъ ей это занятіе. Пришла наша ключница; спустя немного, пришелъ старый рзчикъ съ маленькой дочерью. Мы просидли до полночи. Рзчикъ разсказалъ нсколько анекдотовъ про знакомыхъ моего отца, а Томъ разсказалъ исторію про какое-то привидніе; которую слушали съ замираніемъ сердца и притаивъ дыханіе, пока не открылось, что все это былъ сонъ. Одинъ только я чувствовалъ внутреннее безпокойство и говорилъ очень мало. Помнится даже, что на какое-то замчаніе рзчика и отвтилъ довольно рзко. Онъ погладилъ Люси по головк и выразилъ свое предположеніе, что она скоро выдетъ замужъ и покинетъ насъ, стариковъ. Я не могъ перенести мысли, что она покинетъ насъ, хотя и былъ убжденъ, что рано или поздно, но это должно случиться. Люси никогда еще не казалась мн такою интересною, какъ въ этотъ вечеръ. Маленькая двочка, утомленная игрой, задремала, склонивъ головку свою на колни Люси; и когда Люси говорила съ вами, рука ея была опутана шелковистыми кудрями ребенка. Я пристально смотрлъ на все и жадно ловилъ каждое ея слово. Едва только Люси замолкала, какъ безпокойство мое возвращалось. Тщетно старался я раздлять ихъ непринужденную веселость. Мн хотлось остаться одному,

Въ ту ночь, когда я сидлъ въ своей маленькой спальн, и все еще думалъ о Люси. Голосъ ея все еще звучалъ въ моихъ устахъ; я закрывалъ глаза, и Люси рисовалась передо мной, съ ея кроткимъ прелестнымъ личикомъ, и золотымъ маленькимъ медальономъ, повшеннымъ на ея мраморной шейк. Я заснулъ, и во сн мн представлялась одна только Люси. Я проснулся — и, въ ожиданія разсвта, все еще думалъ о ней. Такимъ образомъ прошли наши Святки. Иногда во мн рождалось довольно пріятное чувство; а иногда я почти желалъ никогда не видть ее. Безпокойство и тоска не покидали меня; о чемъ я безпокоился, о чемъ тосковалъ, — ршительно не знаю. Я сдлался совсмъ другимъ человкомъ, — совершенно не тмъ, какимъ я былъ не звавши ее.