Про все

Когда мама написала диссертацию, выяснилось, что подобрать экзаменационную коллегию крайне сложно. Музыканты ничего не знали об африканской истории, африканисты - о музыке. Наконец, удалось найти одного специалиста, члена Академии наук СССР, который прекрасно разбирался в музыке австралийских аборигенов. Аборигены, африканцы - советские бюрократы от науки не видели никакой разницы между первыми и вторыми.

Как и моя бабушка, мама зарабатывала на жизнь, берясь за любую интеллектуальную работу. Помимо работы в Институте Африки (созданного Хрущевым по предложению У.Э.Б. Дю Бойза) она писала статьи о культуре Африки, которые распространялись советскими информационными агентствами и публиковались в африканских газетах и журналах. Разумеется, о поездке в Африку для проведения своих исследований она не могла и мечтать: за границу ездили только политически благонадежные члены партии (уровень знания предмета никого не интересовал).

Мама принимала активное участие в работе со все чаще прибывавшими в Москву официальными делегациями из африканских стран: улаживала возникающие проблемы, организовывала культурную программу, переводила. Так она встретилась с моим отцом, Абдуллой Ханга, бывшим школьным учителем, который стал профессиональным революционером-марксистом, посвятившим свою жизнь борьбе за независимость Занзибара. Со временем он стал первым вице-президентом Независимой Республики Занзибар, которая вскоре объединилась с бывшей английской колонией Танганьика во вновь созданное государство Танзания.

В 1965 году, уже после объединения, политические враги убили моего отца, во многом из-за того, что не могли ему простить связи с Москвой. Все это произошло через несколько лет после его отъезда из Москвы (без нас с мамой, хотя первоначально планировалось, что мама поедет в Африку).

О характере мамы многое говорит тот факт, что она постаралась честно рассказать мне о сложных взаимоотношениях с отцом, не пытаясь выставить его богом или дьяволом.

Мама знала отца уже несколько лет, прежде чем согласиться выйти за него замуж. Она познакомилась со многими его занзибарскими друзьями, когда принимала африканских делегатов, приехавших на Международный фестиваль молодежи и студентов, который проводился в Москве. Они и рассказали ему о черной красавице, говорящей по-английски, с которой встречались в Москве. И однажды он пришел к ней и с ходу предложил выйти за него замуж. Он сообщил маме, что, по словам друзей, она для него - идеальная жена. Моя мама, естественно, восприняла его слова в шутку: независимая советская женщина не могла выйти замуж за иностранца из далекой страны только потому, что благодаря такому союзу возрастал его политический капитал. Но мой отец проявил настойчивость. Два года, пока учился в Москве, он ухаживал за мамой.

Все его устремления были связаны с политикой. Он разительно отличался от аполитичных российских интеллектуалов, которые составляли круг знакомых мамы. По характеру, образованию, интересам он был полной противоположностью мечтательному музыканту, первому мужу мамы. Он попросил маму составить список фильмов, необходимых для его политического образования, начиная с "Потемкина" и "Десяти дней, которые потрясли мир". Мама говорит, что мой отец никогда не ходил в кино ради удовольствия, всегда стремился чему-то научиться. В те годы отец и мать подолгу обсуждали его мечты по обустройству страны, которую он собирался освободить от колонизаторов. Бабушка убеждала маму выйти замуж за Абдуллу и поехать с ним в Африку. Она говорила маме:

– Это твой долг - помочь африканцам, точно так же, как то, что твой отец и я помогали России.

Наконец, мама согласилась на, как ей казалось, интеллектуальный и политический союз равных.

Однако после свадьбы поведение моего отца разительно изменилось. Он не посещал мечеть, но тем не менее хотел, чтобы моя мама следовала традиционным нормам поведения жены мусульманина: избегала контактов (даже профессиональных) с мужчинами без мужа, спрашивала разрешения, если ей требовалось куда-то пойти, молчала, когда в гости приходили мужчины.

В этот период мой отец часто уезжал в Англию и Африку, но, когда он находился в Москве, молодая семья жила в специальном, принадлежащем государству доме, предназначенном для высоких иностранных гостей. С такой роскошью мама раньше не сталкивалась. Фрукты подавались в любое время года. Слуги выполняли каждое желание. В спальне стоял большой телевизор, пол обогревался, так что даже лютой зимой они могли ходить босиком.

Но роскошный дом превратился для мамы в тюрьму. Жутко ревнивый, отец запирал ее в квартире, когда куда-то уходил. Он не хотел, чтобы она ходила на работу, когда он находился в Москве. К счастью, ее начальник из Института Африки разрешал ей брать работу домой. Если мой отец принимал гостей, ей позволялось обслуживать их, но не разговаривать с ними. Посетив Занзибар, я обнаружила, что эта традиционная практика ни-сколько не изменилась. Как европейской женщине, мне дозволялось говорить на официальных обедах, но африканские жены, с которыми мы мило беседовали в чисто женском обществе, немели в присутствии мужчин.

Моя мама особенно хорошо помнит обед, когда мой отец разрешил ей сесть за стол с его важными африканскими гостями.

– Эти люди приехали в Россию впервые, - вспоминает она, - и мне хотелось поспорить со многими их утверждениями. Но я не могла произнести ни слова. Чувство унижения было столь сильно, что я спросила себя: "Для чего я здесь?"

Надо знать мою маму, чтобы понять, что испытывала она, не имея права высказать свое мнение.

После моего рождения трещина между моими родителями превратилась в пропасть. Мой отец ожидал сына и очень расстроился и рассердился, когда родилась девочка. Он даже отказался забрать маму и меня из родильного дома. Давний друг мамы, который не хотел, чтобы она позорилась перед медицинским персоналом роддома, приехал за нами. Меня назвали Еленой в честь маминой давней подруги. Отцу было все равно, как меня назовут.

Следующие два года отец курсировал между Советским Союзом и Англией, где изучал экономику. Он и моя мать продолжали говорить о том, что она присоединится к нему в Африке после обретения Занзибаром независимости, но я не думаю, что мама поехала бы туда, уже увидев, как он отреагировал на мое рождение.

"Если бы ты была мальчиком, - сказала мне мама, - все могло бы обернуться по-другому. Но я чувствовала, что должна дать тебе максимум возможностей для всестороннего развития. И понимала, что такое невозможно в обществе, где женщинам запрещено говорить в присутствии мужчин. Как в этом случае я могла дать тебе образование? Если отношение твоего отца ко мне столь радикально изменилось даже в России, я могла себе представить, что меня ждет на его родине, где в полной мере властвовали мусульманские традиции".

Рассказывая об отце, мама объясняла мне, что его отношение к женщинам продиктовано именно культурными традициями, кардинальным образом отличающимися от русских. Она не критиковала их, но подчеркивала, что полученное ею воспитание не позволило бы к ним адаптироваться. Она также много рассказывала мне о мечтах моего отца, которому хотелось видеть Африку свободной и устремленной в будущее. В общем, старалась показать его таким, каким он был на самом деле, без романтического ореола.

В России многие девушки растут с уверенностью, что каждая из них встретит мужчину, который будет заботиться о своей избраннице. Со мной все было с точностью до наоборот. В нашем доме женщины надеялись только на себя. Бабушка много лет прожила с мужчиной, которого любила всем сердцем, но он умер, когда ей было всего тридцать пять лет, а их дочери - только шесть. Мама вышла замуж за человека совсем другой культуры, и ей тоже пришлось самой воспитывать ребенка.

Эти две самые близкие мне женщины на собственном примере показали, что найти мужчину - далеко не все. Любить и быть любимой - прекрасно, но женщина не должна верить, что любовь освобождает ее от ответственности за свою судьбу. И бабушка, и мама настаивали на том, чтобы я сама могла обеспечить себя. Потому что принцы и ковры-самолеты бывают только в сказках. Так что в нашем доме предпочтение отдавалось трудолюбию и упорству в достижении поставленных целей.

Я, кстати, едва не умерла на первом году своей жизни. Все началось в родильном доме, где я чем-то заболела. И потом росла очень слабенькой. Москвичи помнят, что 1962 год выдался одним из самых дождливых. Мама говорит, что в июне, июле и августе едва проглядывало солнце. Несмотря на то что мне регулярно давали рыбий жир, у меня начался рахит. В год я едва поднимала голову.

В мае 1963 года детский врач сказал маме, что я могу умереть, если не удастся перевезти меня в более теплое и солнечное место. В советских условиях она с тем же успехом могла посоветовать матери-одиночке перебраться на Марс. На курортах гостиницы резервировались исключительно для партийных шишек и иностранных туристов. Большие санатории и дома отдыха, вроде тех, где в три-дцатые годы отдыхали мои бабушка и дедушка, были переданы профсоюзам.

Но маму трудности не остановили. Раз ребенку требовалось солнце, он его получит, решила она. Она обзвонила всех друзей, с которыми познакомилась, играя в теннис и гастролируя с джаз-группой в середине пятидесятых. И ей удалось за-бронировать для нас каюту на теплоходе, курсирующем по Черному морю, и номер в Батуми, самом теплом городе на черноморском побережье. Она набрала с собой переводов, чтобы зарабатывать деньги и во время отпуска, а недостающие средства заняла у друзей.