Про все

Говоря на суахили, переводили другие мои родственники (вся молодежь знала английский), она описывала местный обычай: ребенка осыпали золотыми монетами, чтобы он рос счастливым и богатым. Она вывела меня на улицу перед своим домом и бросила несколько золотых монет мне на голову. Соседские ребятишки бросились их подбирать. Это тоже являлось частью ритуала. Ты можешь стать счастливым только в том случае, если и другим достанется кусочек твоего счастья.

Перед моим возвращением в Соединенные Штаты бабушка достала из кармана ключик и подвела меня к сундуку в хижине.

– Я не открывала его все эти годы, но теперь пора, - сказала она.
– Твой отец велел никому их не показывать, никому о них не говорить... но прошло столько лет. Я знаю, ты захочешь взять их с собой.

Что могло быть в сундуке? Я могла только гадать. Золото? Драгоценности? Деньги? Может, даже оружие, шашки динамита, документы, изобличающие убийц моего отца?

Бабушка повернула ключ, откинула крышку. Вглядевшись в темноту сундука, я увидела книги.

Тома произведений В.И.Ленина на английском языке.

Я предположила, что эти книги принадлежали моему отцу, но потом мама рассказала, что отправила их на Занзибар в первые годы супружеской жизни, когда еще собиралась последовать за отцом в Африку. Эти книги мои бабушка и дедушка привезли из Америки в 1931 году. Я не могла сдержать слез.

Плакала, жалея мою африканскую бабушку, которая не знала, что это за книги, но хранила их в память об убитом сыне.

Плакала, жалея Берту и Оливера, которые так верили слову Ленина.

Плакала, жалея маму: отправленные на Занзибар книги напоминали о том времени, когда она и мой отец без памяти любили друг друга.

Плакала, жалея отца. Очевидно, он понимал, что в середине шестидесятых годов в Танзании эти книги представляли собой опасность для их владельца. И все-таки считал очень важными и нужными, раз попросил мать их спрятать. Я восхищаюсь его целеустремленностью, его принципиальностью.

И при этом... Ленин проповедовал политическую философию, основанную на нетерпимости к инакомыслию. Я задаюсь вопросом, как бы мой отец отнесся к запрещению антиленинских книг? Танзаниец, знавший Абдуллу в молодости, говорил, что он плакал, узнав о смерти Сталина в 1953 году. В этом нет ничего необычного. Многие русские тоже плакали и только по прошествии многих лет поняли, как они заблуждались. Сумел ли мой отец подняться над этими заблуждениями? Хотелось бы мне задать ему этот вопрос.

Я не могу сказать, что испытала что-то особенное, прикоснувшись во время этой поездки к моим африканским "корням". Шагая по улицам Дара, я все ждала, когда в душе у меня что-то щелкнет и я смогу стать здесь своей, как это случилось со мной в Америке.

Мне представляется, что многие черные, особенно интеллектуалы, романтизируют Африку. Для них континент кажется черным Эдемом, раем, из которого их предков продали в рабство. Но Африка - не Эдем. Это огромный, сложный континент, многие жители которого борются за то, чтобы найти свое место в современном мире. Когда американцы спрашивают меня: "И как тебе Африка?" - я отвечаю, что всей Африки я не видела. Я видела лишь уголок Танзании, в котором очень сильно влияние ислама. Танзания отличается от Ганы, Нигерии, Эфиопии или Зимбабве, как, скажем, в Советском Союзе Литва отличалась от Узбекистана или Армении.

Традиционные для ислама ограничения в отношении женщин, конечно же, сыграли немалую роль в моей оценке занзибарской культуры. Салмин Амоур, тогдашний президент Занзибара, пригласил меня на обед в свою резиденцию и принимал меня как почетного гостя. Однако я могла понять то унижение, которое испытывала моя мама много лет тому назад, когда отец разрешал ей прислуживать или сидеть за столом, но не говорить. Мама Ханга сопровождала меня на обед с президентом Амоуром. Он показался мне человеком будущего, а не прошлого, лидером, достойным представлять Африку в конце двадцатого и в начале двадцать первого столетия. Мы говорили на самые разнообразные темы, от сложности позиции Горбачева (происходил наш разговор вскоре после путча) до необходимости инвестиций черных американцев в экономику Африки. Президент Амоур и я говорили, мама Ханга, следуя мусульманской традиции, молчала, как рыба. Говорить разрешалось только мне, европейской женщине, возведенной в ранг почетного гостя.

После мамы Ханги я встретила много интересных, хорошо образованных занзибарских женщин. Они могли говорить интеллигентно, остроумно, на любые темы, от танзанийской политики до законов о разводе. И разговор не затихал ни на секунду, если в комнате не было мужчин. Появление мужчины вешало на их рты замки. Я удостоилась чести беседовать с президентом Амоуром, но меня глубоко опечалило вынужденное молчание мамы Ханги.

Мой дед со стороны отца, который умер много лет тому назад, был имамом. И хотя отец стал атеистом, многое в его поведении, особенно отношение к женщинам, вызвавшее конфликт с матерью, основывалось на культурных и религиозных традициях. В их браке столкнулись разные культуры. Мой приезд в Занзибар помог мне уяснить силу традиций во взглядах отца.

Мой отец был человеком, который никогда не поступался принципами. Об этом говорили все, кто его знал. Наверное, он жил бы и теперь, если б проявил способность к компромиссам. Для такого человека компромиссы в личной жизни были не менее трудны. И моя мама не умела приспосабливаться. Их брак стал иллюстрацией пословицы "нашла коса на камень".

Мое короткое, поверхностное знакомство с культурой Занзибара, пусть моя душа и отреагировала на эту культуру, как на русскую или американскую, позволило мне внутренне примириться с отцом, которого я никогда не знала. Я могу гордиться им за то, каким он был, не обвиняя в том, что он не смог стать другим человеком.

Мне хочется думать, что он гордился бы мною, пусть я никогда не стала бы молчаливой женщиной за столом. Я уверена, что мы оба осознавали, как сложно жить не в одном, а в нескольких мирах.

ПУТЕШЕСТВИЯ С КНИГОЙ

Когда я искала свои корни, я много перезванивалась, переписывалась со всей своей американской родней, но практически никого не видела. А когда книга вышла, я решила исполнить бабушкину мечту: собрать вместе родственников, ее и дедушкиных. Белых и черных американцев. При ее жизни такое казалось невозможным.

Да и в наше время - не самая простая задача. Полгода я всех обзванивала билась, как рыбка об лед. Ничего не получалось, капризы наслаивались на убедительные причины, логичные доводы на нелогичные отказы: одни не полетят туда - место не подходит, другим не подходит время, третьим - и место, и время. Честное слово, руки опускались.

Тогда за дело взялся мой приемный отец Ли Янг. Напомню, что он сам черный, а его жена - белая. Он давно мечтает познакомить свою семью и семью жены, устроить общую встречу, но долгие годы из этого ничего не выходит. Помогая мне, он все воспринимал очень личностно. Наверное, все получается легче, когда за подобные семейные мероприятия берется сторонний человек...

В какой-то момент он собрал обе семьи. Просто сообщил:

– Встречаемся в Чикаго, такого-то ноября.

Мы сняли гостиницу, сняли ресторан, и очень многие родственники согласились приехать - а ведь это достаточно дорогое удовольствие.

Что интересно - пришла даже Минни, которая одной из первых заявила мне по телефону, что не желает иметь со мной дела. Когда ее внучка сообщила ей, что летит в Чикаго, она сказала, что тоже полетит. Хотя в свои девяносто лет Минни дико боялась самолетов. Но, услышав, что вся семья собралась в Чикаго, она приняла мужественное решение - лететь вместе. Это была очень трогательная встреча - она привезла мне брошь, которую когда-то ей прислала моя бабушка.