Проблеск истины

— Хорошо, я пошлю лекарство.

— Она грустит, потому что ты не приезжаешь.

— У меня есть обязанности. Она здорова?

— Здорова, но грустна.

— Передай, что я навещу Шамбу, когда у меня будут там дела.

— Брат, а что насчет твоего сна, где меня повесили?

— Верно, я видел такой сон. Но я не должен тебе рассказывать, пока не позавтракаю.

— Другим, однако, рассказал.

— Не знать подробностей — в твоих же интересах. Сон не официальный.

— Меня нельзя вешать. Я не переживу.

— Мы не собираемся тебя вешать.

— А если злые люди превратно истолкуют мои действия?

— Никто тебя не повесит, если не будешь иметь дела с посторонними.

— Но я постоянно имею дело с посторонними!

— Ты понял, что я хотел сказать. А теперь отправляйся к костру и обогрейся. Я приготовлю лекарство.

— Ты мой брат.

— Я твой друг.

Стукач удалился. Я открыл аптечку, где лежали атабрин, аспирин, мази, сульфаниламиды и леденцы от кашля, и приготовился дать бой ночному вуду. Бой предстоял нелегкий: сцена экзекуции составляла добрую половину кошмара, тяжелые подробности накрепко врезались в память, и мне было неловко за свое мрачное воображение. Я рассказал Стукачу, как принимать лекарства и что передать отцу моей девушки. Затем мы прогулялись к периметру, и я передал Деббе две жестянки рыбных консервов и стеклянную банку леденцов, а Мтуке велел подвезти гостей до Шамбы и сразу же возвращаться. Дебба принесла мне подарок: четыре кукурузных початка. Пока мы разговаривали, она ни разу не подняла глаз. Перед тем как сесть в машину, она слегка боднула меня в грудь, как ребенок, а потом, уже устроившись рядом с водителем, свесила руку через борт и украдкой сжала мне бедро. К черту осторожность, подумал я и поцеловал ее в затылок. Она рассмеялась дерзко и заразительно, даже Мтука не сдержал улыбки, выруливая к выезду. Песчаная дорога успела вобрать воду, только кое-где блестели лужицы; джип удалился в направлении рощи, почти не буксуя, и никто из пассажиров не оглянулся.

Я сообщил Нгуи и Чаро, что мы отправимся на разведку, едва Мэри проснется и позавтракает, и постараемся пройти как можно дальше на север. Оружие следует приготовить заранее, винтовки осмотреть и почистить после дождя, особое внимание уделить стволам, чтобы в них не осталось ружейного масла. Солнце спряталось за облака, было свежо, и дул сильный ветер. Дождь перестал окончательно, хотя короткие ливни не исключались. Люди вели себя серьезно, никто не дурачился.

За завтраком Мэри была счастлива: после ночного пробуждения она спала отлично и видела светлые сны. Суть ее кошмара заключалась в том, что меня, Джи-Си и Отца убили. Подробностей она не помнила; кто-то принес дурные вести, что-то насчет засады. Меня подмывало спросить, не видела ли она, как повесили Стукача, но это противоречило бы политике невмешательства, да и значения не имело; главное, Мэри проснулась веселой и готовой во всеоружии встретить новый день. Будучи человеком достаточно грубым и, в общем, пропащим, я охотно совал нос в непонятные мне африканские дела, однако жену старался не вовлекать. Она и сама вовлекалась более чем достаточно: постоянно ошивалась на периметре, изучала местную музыку, барабанный бой, слова песен, привечала каждого встречного, и все были от нее без ума. В старые добрые времена Отец никогда бы этого не допустил. Впрочем, старые добрые времена давно миновали, и Отец понимал это лучше, чем кто бы то ни было.

Позавтракав и дождавшись возвращения джипа, мы с Мэри отправились на север. Ехали, пока позволяла проходимость. Земля уже начала подсыхать, однако затяжной дождь давал себя знать, и джип буксовал там, где завтра проехал бы уверенно; не помогала даже старая затвердевшая колея. Дальше к северу начинался глинозем, соваться туда не стоило.

Все ровные участки уже покрыла новая изумрудная трава, и дичь паслась, не обращая на нас внимания. Масштабного наплыва травоядных пока не наблюдалось, однако дорогу пересекали свежие следы слонов, ведущие к болоту. Это стадо мы видели с самолета; у самца след был огромный, даже учитывая расползание жидкой грязи.

Небо оставалось серым, над открытыми местами тянуло ветром. У слоновьих следов, озабоченно порхая и чирикая, подъедались зуйки. Я насчитал три вида, только один из которых годился в пищу, да и к нему наши мусульмане не притронулись бы, так что не стоило тратить картечь. Ближе к болоту наверняка обретались кроншнепы, но на них можно было поохотиться в другой раз.

— Давай проедем чуть дальше, — предложил я. — Впереди будет сухая возвышенность, там развернемся.

— Хорошо, дорогой.

Тут налетел ливень, и я рассудил, что лучше возвращаться, пока не застряли в какой-нибудь луже.

На подъезде к лагерю, когда сквозь дымку между деревьями уже мелькали бело-зеленые палатки и гостеприимно тянуло запахом костра, мы с Нгуи спешились, чтобы настрелять к обеду рябков, слетевшихся на водопой к небольшим лужам. Мэри уехала в лагерь. Рябки возились у воды и в зарослях репейника; бить их влет было проще простого. Они походили на диких пустынных голубей, загримированных под попугаев. Я любил смотреть, как они разгоняются, подобно соколам, и начинают красиво работать длинными заломленными назад крыльями. В сухой сезон, когда рябки на рассвете длинными вереницами опускаются к воде, охотиться на них не в пример интереснее; мы с Джи-Си, помнится, били только верхних птиц и платили друг другу шиллинг, если одним выстрелом валили нескольких. Стреляя рябков влет, ты лишаешься удовольствия послушать тот гортанный прерывистый клик, что они издают, заходя на посадку. По мере возможности я избегаю охотиться рядом с лагерем, поэтому в этот раз ограничился четырьмя парами, рассудив, что нам с Мэри хватит на два добрых обеда, а если кто-нибудь заглянет в гости, то на один.

Наши люди не жаловали рябков. Я и сам предпочитал малую дрофу, чирка, бекаса или, на худой конец, шпорцевого чибиса. Но на закуску перед сном годились и рябки. Налетевший было дождь сразу прекратился, и тучи легли туманом к подножию вершины.

Мэри сидела в столовой, потягивая кампари с содовой.

— Сколько настрелял?

— Восемь штук. Вспомнил, как мы стреляли голубей в клубе «Казадорес дель Серро».

— Голуби гораздо тяжелее на подъем.

— Думаю, так только кажется, потому что рябки на взлете крыльями молотят. И размером они поменьше. А по стартовой скорости с хорошим спортивным голубем мало кто сравнится.

— Здорово, что мы здесь, а не в клубе!

— Это точно. Сомневаюсь, что смогу туда вернуться.

— Сможешь, конечно.

— Как знать.

— Есть много вещей, к каким я вряд ли уже смогу вернуться.

— Хорошо бы вообще не возвращаться. Ни собственности, ни обязательств. Только лагерь сафари, хороший джип, пара грузовиков…

— А я была бы лучшей в мире палаточной домохозяйкой. Вижу как наяву: к нам прилетают клиенты на частных самолетах и говорят, сходя с трапа: «Угадай, кто я такой! Спорим, не вспомнишь?» А я в ответ: «Чаро, подай-ка бундуки». И бдыщ ему между глаз!

— А Чаро бежит горло резать, чтоб халяль.

— Они же не едят человечины!

— Племя камба не брезговало. В то, что вы с Отцом называете «старые добрые времена».

— Ты, можно сказать, наполовину камба. Смог бы съесть человека?

— Сомневаюсь.

— Ты знаешь, я за всю жизнь никого не убила. Помнишь, мы уговорились, что я ничего не буду от тебя скрывать? А потом мне было стыдно, что я не убила ни одного фрица, и все меня жалели…

— Отлично помню.

— Хочешь послушать речь, которую я произнесу, перед тем как пристрелить свою соперницу?

— Сделаешь кампари с содовой?

— Сделаю. А потом скажу речь. — Она плеснула в стакан красного кампари, добавила джина, пшикнула сифоном содовой. — Джин — это награда за то, что согласился послушать речь. Я знаю, ты уже сто раз слышал, но лишний раз не повредит.

— Добро.

— Ну-ну, — начала мисс Мэри. — Значит, решила, что будешь моему мужу лучшей женой? Ну-ну. Возомнила, что вы идеально подходите друг другу и от тебя ему будет больше пользы? Ну-ну. Полагаешь, что вам будет хорошо вдвоем и в кои-то веки ему достанется женщина, знающая толк в коммунизме, психоанализе и настоящей любви? Да что ты знаешь о настоящей любви, старая потасканная ведьма? Что ты знаешь о моем муже и о вещах, которые нас объединяют?

— Истинно! Истинно!

— Не перебивай… Слушай же, жалкая особь, тщедушная там, где надо быть плотной, и заплывшая жиром там, где следует явить признаки расы и породы; слушай, несчастная слабачка! Я с первого выстрела убила молодого невинного оленя на расстоянии трехсот сорока ярдов, если округлить в меньшую сторону, и ела его мясо без тени сожаления. Я застрелила прекрасного сернобыка, чье тело грациозней, чем тело любой женщины, а рога длиннее, чем у любого мужчины. Я прервала больше жизней, чем ты соблазнила мужей, и я говорю тебе: никшни и заглохни, и сверни незаконную деятельность, и подбери кукурузную патоку лживых речей, и убирайся к черту за границу, не то, клянусь Богом, я тебя пристрелю.