Проблеск истины

Добавить было нечего. Дебба положила руку на кобуру, изготовленную в Денвере фирмой «Хайзер», и погладила цветочный орнамент, с изяществом которого не могла сравниться ни одна местная татуировка, — выцветший, вытертый о седло и протравленный потом.

— Ты весь в этом пистолете, — сказала она. — Вот здесь, у меня в руке.

В ответ я сказал грубость. В племени камба отношения между мужчиной и женщиной построены на наглости и высокомерии, что весьма изнурительно — в отсутствие любви. Любовь тоже страшная вещь, не пожелаешь и врагу, и никуда не деться от этого праздника, который всегда с тобой. А такого понятия, как супружеская верность, вообще не существует; по крайней мере в мужском словаре. Исключением являются отношения в первом браке. Для меня это был первый брак, и я ничего не мог предложить, кроме того немногого, что у меня было. Это, впрочем, тоже чего-то стоило, и мы жили, не задумываясь о завтрашнем дне.

Глава пятнадцатая

Вечер прошел относительно спокойно. В лагере ни Дебба, ни Вдова не захотели принять ванну; очевидно, боялись заведовавшего горячей водой старого Мвинди и зеленой брезентовой ванны на шести ножках. К их отказу отнеслись с пониманием.

От пассажиров мы избавились по пути, высадив их в масайских маньяттах. Проявления бравады никого больше не интересовали: мы находились в темном спокойном месте, усталые, но довольные прошедшим днем. Я предложил Вдове ехать домой, ибо не был уверен, имела ли она право, согласно законам камба, остаться с дочерью. Она была доброй и вежливой женщиной с хорошими манерами, и любые права, которые давал ей закон камба, я намеревался соблюдать неукоснительно.

Стукач объявился и в суматохе опять пропал, утащив бутылку львиного жира. Мы с Деббой видели, как он ее крал. Бутылка была из-под виски «Гранд Макниш», и львиный жир особой ценности не представлял: все в лагере знали, что Нгуи разбавил его жиром антилопы канна, превратив, образно говоря, пятидесятиградусное виски в сорокаградусное.

Мы проснулись и увидели, как Стукач крадет бутылку. Дебба беззаботно рассмеялась:

— Чуй ту!

— No hay remedio, — ответил я.

— En la puta gloria.

Разнообразием наш словарь не отличался, однако болтать мы не любили и в переводчике не нуждались, за исключением случаев, когда речь шла о законе камба. Первой воровство заметила Вдова, которая бдительно стерегла наш сон. Увидев, как Стукач потащил бутыль странной формы, наполненную подозрительно белым львиным жиром, она кашлянула, и этот звук нас разбудил.

Я решил распорядиться насчет ужина и вызвал стюарда Мсемби, хорошего крепкого парнишку. Он был камба, из потомственных охотников, но охотой не интересовался и после войны был разжалован в слуги. В том или ином смысле мы все были слугами; я, например, служил правительству, поскольку работал в охотоведческом хозяйстве, а еще служил мисс Мэри и журналу «Look». Моя служба у мисс Мэри временно приостановилась со смертью ее льва. Служба в журнале «Look» тоже приостановилась — и тоже временно, хотя я надеялся, что постоянно. Мечтать не вредно. Так или иначе, мне и Мсемби служба была не в тягость — да мы, по правде говоря, не особо и утруждались.

Единственный закон, который что-либо значит, — это племенной закон, и согласно ему я был мзи, то есть стариком, все еще сохраняющим статус воина. Быть одновременно и тем, и другим очень непросто, старшие товарищи не дадут соврать. Надо от чего-то отказаться, чтобы не потерять все. Этот урок мне преподали в местечке под названием Шнее-Айфель, где от нападения нам пришлось перейти к обороне. Бывает, что рубеж, занятый безумно дорогой ценой, оставляешь, словно он не стоит ни гроша, — и твоя обороноспособность сразу возрастает. Решиться на это нелегко, за такие дела часто расстреливают, но еще больше заслуживает расстрела неумение приспособиться к ситуации.

Я сообщил Мсемби, что ужинать будем через полтора часа, и попросил накрыть стол на троих, имея в виду себя, Деббу и Вдову. Он воодушевился и с энергией истинного камба ушел делать распоряжения. На деле, к сожалению, вышло иначе. Дебба с ее настроем la puta gloria была готова ко всему. Вдова понимала, что я много на себя беру и Африку не покоришь за день, а тем более за вечер, однако согласна была примириться с неизбежным.

Затею прихлопнул Кейти, свято хранивший верность бванам, племени и исламу. Ему хватило отваги и такта не посылать ко мне подчиненных; постучав по стойке палатки, он сообщил, что хочет поговорить. Я мог бы его отослать, но в целом я послушный мальчик, спасибо Отцу и суровым жизненным урокам. Кейти с порога заявил, что я не имею права брать девчонку силой (тут он был не прав: насилия в наших отношениях не было никогда).

— Ожидай большие неприятности, — прибавил он.

— Ну добро, — сказал я. — Ты говоришь от лица всех мзи?

— Я самый старый.

— Тогда прикажи своему сыну, который старше меня, подогнать охотничий джип.

— Сын сейчас нет, — ответил Кейти.

Конечно, я знал ситуацию: и что Кейти своим детям не указ, и что Мтука не мусульманин, но все это было слишком сложно.

— Ладно, я сам поведу.

— Я прошу, вези девчонка дом, семья. Если хочешь, я тоже поезжай.

— Со мной поедут девчонка, Вдова и Стукач.

Мвинди, одетый в зеленый халат и зеленую шапочку, подошел и стал рядом с Кейти, для которого разговор на английском был мучением.

Мсемби эта история не касалась, просто он любил Деббу, как и все мы. А Дебба лежала и притворялась спящей: идеальная жена, за которую каждый из нас не пожалел бы никаких денег, хотя все прекрасно понимали, что купить еще не значит обладать.

Мсемби был солдатом, и оба старых мзи помнили это, как помнили и о своем предательстве, которое они совершили, приняв ислам. Мсемби знал, что рано или поздно все становятся стариками, гордиться тут нечем, и торопливо выпалил, перемешивая устаревшие понятия и собственную интерпретацию закона камба:

— Наш бвана имеет право взять Вдову, поскольку он ее покровитель, и сын у нее есть.

Кейти кивнул, Мвинди тоже.

Мне стало жалко Деббу, которая после трудного и славного дня наконец пообедала и прилегла со мной, нарушив правила, как делала уже много раз, не спрашивая разрешения великолепных старцев, чей статус не опирался ни на что, кроме возраста (хотя тут я не совсем справедлив), и, чтобы поставить точку, я сказал темноте внутри палатки:

— No hay remedio. Квенда на Шамба.

С этой минуты начался конец замечательного дня, подарившего мне столько шансов быть счастливым.

Глава шестнадцатая

Подчинившись воле стариков, я отвез Деббу, Вдову и Стукача в Шамбу и оставил мать и дочь разбирать подарки, которые я им купил. Подарки были важным пунктом: у обеих женщин теперь имелась материя для платьев. С тестем я не стал разговаривать и ничего ему не объяснял; мы вели себя так, будто возвратились из слегка затянувшейся поездки в магазин. У Стукача из-под шали торчало горлышко бутылки «Гранд Макниш», в которой плескался разбавленный львиный жир, но я не расстраивался. Это был не последний и далеко не лучший жир в лагере, да и пополнить запасы не составляло труда. Из мелких удовольствий нет ничего приятнее, чем наблюдать за воришкой, от писателя и выше, который тебя обокрал и думает, что остался незамеченным. Писателей вообще никогда, ни под каким видом нельзя ловить на воровстве: у них может не выдержать сердце, если оно есть, а у некоторых оно есть, хотя это деликатный момент, о котором лучше не говорить. Со Стукачом было сложнее, речь шла о его лояльности, и так находившейся под вопросом. Кейти Стукача ненавидел, причем не без оснований: в старые добрые времена Стукач работал под его началом водителем грузовика — и частенько оскорблял его юношеской дерзостью и порочной развязностью, с которой он отзывался об известном благородном лорде. Кейти в ту пору служил у Отца. Как всякий камба, он не терпел гомосексуалистов, и мысль о масайском водителе, порочащем Белого Человека, была непереносима. Позже благородному лорду поставили памятник в Найроби, и местные шалопаи повадились каждую ночь красить статуе губы; Кейти, проезжая мимо, всякий раз отворачивался. Чаро, напротив, не отворачивался и смеялся вместе с нами, хотя был еще более строгим мусульманином, чем Кейти. Приняв однажды королевский шиллинг, Кейти намеревался хранить ему верность до конца дней. Он был истинным викторианцем, и мы, начавшие эдвардианцами, затем перековавшиеся в георгианцы, затем на время вернувшиеся к эдвардианству, чтобы через георгианство стать, наконец, елизаветинцами — разумеется, с поправкой на лень и племенную принадлежность, — имели с ним мало общего. Сейчас на душе у меня было скверно, и не хотелось копаться в происшедшем, чтобы не думать дурно о тех, кого я уважал, однако мне было ясно: реакция Кейти вызвана не заботой о соблюдении племенного закона камба — в конце концов, он старый человек с пятью женами, одна из которых совсем молоденькая, и судить о чьем-либо моральном облике права не имеет, — а ужасом при мысли о том, что Дебба и Вдова сядут ужинать со мной за господский стол.

Я гнал машину через ночь, чтобы развеять горькие мысли, и думал о Деббе и о ситуациях, когда элементарное счастье абсолютно недостижимо, а людям наплевать, хотя они уже дожили до преклонных лет. В одном месте я чуть было не свернул налево, на красноватую дорогу, ведущую к известной шамбе, где сейчас отдыхали двое наших и где для меня нашлась бы масайская жена, не уступающая по крайней мере женам Лота и Потифара, и мы сыграли бы в любовь, поставив на кон фрамбезию. Но налево я не свернул. Вернувшись в лагерь, я сел в столовой читать Сименона. Мсемби очень за меня переживал. К счастью, ни он, ни я не любили пустой болтовни.