Пробный шар
Шрифт:
Пока у Миши отнимали камень, людям было не интересно: подумаешь, мальчики подрались. Тут стало выходить много людей: не часто можно видеть махолеты. Это интересно почти всем.
Очкарик стоял и молча ждал. Миша еще никогда не видел такого лица: брезгливо искривленный рот, мелко дрожат крылья носа.
Староста с серым лицом двигался тоже очень странно – словно он не шел, его тащили.
– Поднять. Дать сюда.
Староста тихонько подвыл.
– Я разве не ясно сказал?
Очкарик сильнее кривил рот, будто выплевывал слова.
Староста
Все это время люди выходили – но смотрели они издалека. А очкарик вообще был неподвижен.
– Наверное, тебе надоело быть старостой, – плюнул словами очкарик, еще сильнее скривив рот. – И вообще надоело жить. Даже на этой помойке.
Староста молчал, пот катился по всему лицу. Он облизывал губы, пятна пота выступили на рубашке.
– Если еще один… пролетарий (это слово очкарик тоже выплюнул) у тебя возьмется за оружие, я аннигилирую тебя вместе с ним.
Староста молчал, все ниже склонялся, трясся всем телом.
– Вон, – вполголоса бросил очкарик.
Староста пятился, пятился… Допятился до крыльца, юркнул в дом. А очкарик уже говорил в телефон, с совершенно другой интонацией:
– Да… Один экземпляр на выбраковку.
– Только один? – весело спрашивал кто-то.
И добавлял:
– Я бы их всех аннигилировал. Все равно даже себя не окупают, ничего не делают, уроды.
– Этот окупит… молодой… если не очень проспиртован, можно на эксперименты.
Где-то на той стороне хорошо засмеялись.
– Может, на Венеру и в Голконду?
– Роботы надежнее. Тогда уж лучше сразу на корм львам.
– Долго еще там будешь возиться? Сочувствую… Я бы не смог. Аннигилировать всех на фиг, да и точка.
– Пока нельзя, – серьезно ответил очкарик. – Пока рождаются такие, как мой крестник.
– А! Ты ж за ним…
– Думал не сейчас, но понимаешь, начались всякие события… Хорошо еще, заметил вовремя. Я-то собирался лечь поспать… Пока проснулся бы – тут, оказалось, обезьяны человека сожрали.
Голос очкарика опять изменился. Миша сильно почувствовал: он переживает – не хочет, чтобы обезьяны кого-то жрали.
Только теперь очкарик посмотрел прямо на Мишу. Мише и раньше казалось. Теперь он точно знал – это же Василий Иванович! Это же друг из интернета.
И совсем Василий не страшный. Хорошее лицо у Васи, доброе.
– Ну что, крестник? – улыбался очкарик, – Пошли со мной?
Улыбка – широкая, открытая.
Миша готов был поверить во что угодно.
– На Амальтею?
– На Амальтею не скоро. Сначала из Полночи – в Полдень. Сначала ты будешь учиться. Если очень захочешь, сможешь попасть на Амальтею. Только имей в виду, учиться придется всерьез.
Миша невольно расплывался в ответной улыбке. Он верил, что «всерьез», но это же как раз хорошо, если всерьез! Этим разве можно напугать?!
Очкарик заулыбался еще
шире.– Миша, ты возьми, что тебе хочется. Ничего из одежды не нужно, но может, что-то хочется на память.
Миша рванулся к своему дому.
– Ку-уда? Садись, давай.
Миша взялся было за ручку задней дверцы – куда качки втащили Петьку.
– Не туда! Твое место теперь здесь.
Миша нырнул внутрь машины. Совсем не как в папином грузовике. Просторно, на панели много приборов, пахнет кожей, металлом, еще чем-то непонятным… но хорошим.
Переднее сидение отделено от заднего прозрачным стеклом. Там, сзади – неприятно-неподвижные качки. Между ними Петька глотал сопли и слезы. Искаженное бледное личико. И никакой крутизны в Петьке не было. Ни опасности не было, ни лихости. Просто перепуганный подросток.
– Вы его… это… на корм львам?
– Пожалел? А он-то тебя пожалел бы?
Миша понимал, не пожалел бы. Петька с удовольствием кинул бы его львам, а сам бы смеялся. И все равно что-то мешало… Василий наблюдал и улыбался. Понимающе, но улыбался.
– Такие опасны… Это ты понимаешь?
– Может быть, он еще исправится?
Миша сам слышал – голос у него прозвучал робко: он не верил, что Петька «исправится».
– Проверим. Хочешь научиться проверять? Выяснять, на что способен человек?
– Лучше я на Цереру.
– Одно другому не мешает, – теперь Василий улыбался хорошо. – Поступишь в интернат, там решишь. Ты теперь не в Полночи, а в Полдне.
– Полдень… Полночь…
– Полночь – это где зоны. Где живут те, кому ничего не интересно.
– А Полдень…
– А это где те, кому интересно. Ты теперь в Полдне. Главное, запомни – ты уже не дурак. И дураком не будешь никогда. Ты – человек, как и все. Ничем ты не хуже других.
Миша облизнул губы. Это надо было осмыслить. Он не умел чувствовать себя не хуже других.
Василий тронул что-то на панели, махолет покатил, словно машина – прямо к Мишиному подьезду.
– Сбегай, возьми что-то на память. Попрощайся.
– Если я с вами улечу, я больше в Мир не вернусь?
– Вернешься, как только захочешь. Хоть на время, хоть навсегда. Только ты не скоро захочешь, поверь мне. Я в своей Зоне после Освобождения только один раз побывал; с тех пор ни ногой.
Совершенно удивительная мысль.
– Вы родились… родились…
У Миши не находилось слов.
– Есть такое правило: куратором Зоны в Полночи может стать только тот, кто родился в зоне, – терпеливо говорил Вася. – Но не в той, где он будет куратором. Это ясно?
Миша неуверенно кивнул.
– Я вырос в Зоне, даже был пионером. У вас же в Зоне пионерами не делают?
Миша покачал головой.
– Ну вот. А у нас в зоне ходили строем, в барабан били.
В улыбке Васи появилось что-то нехорошее.
– Я лучше всех в барабан бил, громче всех речевки кричал. И все равно потом дураком оказался – очень уж знать хотелось то, на что остальным наплевать. Меня забрали, как вот я тебя забираю.