Пробуждение

– Что происходит? Меня ширнули чем-то? Маша, ты кто?

– Кто и раньше, Маша Макарова. Теперь уже только с моих слов. Потому что у тебя там кредиторы и машина, а у меня дом, все вещи и документы.

– Я сейчас с ума сойду, - у него появился сильный акцент, - мне, что бы все понять, бутылки коньяка мало будет. Э, подожди, вот здесь дом стоял, так?!

– Гурген, нам нужно уходить. Потом все объясню. Нет больше никого. Вернуть обратно нельзя.

Он стоял с минуту. Достал сигарету. Что-то решил и махнул рукой. Мы сели в джип, Гурген долго возился с проводами зажигания, не получилось. Пересели в другой, попроще. Тот завелся.

– Сейчас, Маша, чтобы с ума не сойти, кушать будем. У меня живот после таких разборок сводит.

– Только не очень долго. В городе нам тоже нежелательно светиться.

– А где можно?

– Тебе лучше в Москву. Потом из России, если будет возможность. А езжай в Испанию? Климат хороший, море, говорят, теплое, жить недорого.

Гурген молчал. Мы остановились на окружной дороге возле дремучей забегаловки. От мангала шел дым. Из бутылки «Амаретто» граненый стакан наполнился коричневой жидкостью. Потом принесли ему коньяк, мясо, а мне чай и пирожки с повидлом.

– Испания, это хорошо, - размяк Гурген, - но я ничего так и не понял. Что за прибор такой был? Как так можно?

– Как видишь, можно. Не говори никому. Лучше совсем ничего не говори. И забудь.

– Забудешь такое, как же. Ты куда сейчас?

– Пока не знаю. Но показываться на том рынке точно нельзя. У той мелочи могут найтись и другие хозяева. Мне точно светиться нельзя.

– У меня есть знакомые в общаге строительного техникума, - Гурген влил в себя коньяк, - тебя поселят под чужим именем. Только с документами надо что-то думать. Денег на первое время я тебе немного дам. Джип продам, тогда еще добавлю. Им машины уже ни к чему.

– Подозрительно будет.

– Это если объявления давать. Я знаю, кому надо. Через сутки уже на юг отгонят, не найдут.

– Мне бы еще куртку и шапку, - жалуюсь ему, - как пойду?.

– Э, сначала устроим тебя, остальное завтра. Сейчас где купишь?

Действительно, торговцы одеждой уже свернулись. Рынок пуст. Какая-то жизнь только у закрытых магазинов, где с ящиков продают водку, пиво и сигареты.

Определили меня быстро. Комендант провела в пустую комнату на двух человек, без соседки. Стены обшарпанные, в конце коридора туалет. Раковина рыжая от вечно каплющей воды. Душ на первом этаже. Мне выдали, как великую милость, заплывший налетом когда-то голубой чайник, кипятильник, стакан, ложку, полбуханки черного хлеба и постельное белье. Это действительно роскошь. Только благодаря Гургену вошли в мое положение. Девочки-студентки все привозят свое.

Я заперла дверь изнутри на шаткий шпингалет. Вскипятила воды и черенком ложки отрезала ломоть черного хлеба. Белый не продают. В магазине можно купить свободно манную крупу, патоку в трехлитровых банках и черный хлеб. Картофельная патока плохо заменяет сахар. В чае не растворяется. Но вместе с манной кашей идет нормально. На рынке можно купить макароны из гуманитарной помощи и много чего еще. Но дорого. Пью чай и перебираю знакомых, к кому можно обратиться за помощью. И как-то получается, что почти и не к кому.

Мама уехала вместе с доцентом и Глебом в Германию почти сразу после Нового года. Успели вместе встретить не самый радостный тысяча девятьсот девяносто второй год. И через месяц я осталась одна. Свою двушку они продали. Доллар две тысячи стоит, до двух с половиной. Поэтому перевели часть вырученных денег в золотые украшения по большому блату в государственном магазине, немного мне оставили. Я сама отказалась от большой суммы. Им на новом месте нужней. Наши комнаты в коммуналке мама не удержала, пока меня не было. Место проходное. Положили глаз азербайджанцы с местного рынка. И вскоре нас вполне законно выписали, как не проживающих длительное время. Мне нашли дешево дом. Мама рассчитывает, что я переберусь к ним в Германию и не задержусь здесь. Что бы их успокоить, я так и пообещала.

Заместитель директора художественного училища Лев Михайлович загадочно исчез. Одни намекают, что перебрался в Москву, другие видели его в известном монастыре, третьи лично провожали в Италию по вызову Петра Чехотина, мецената и коллекционера. Осталась одна Вера Абрамовна. Но у нее положение не многим лучше моего. Разве что квартира не исчезла и документы целы.

Гурген заявился только через день:

– Все, Маша, уезжаю. Давай со мной. Не пропадешь. В Испанию пока не получится. И, на самом деле, бедненько там. Сначала документы сделаем, как беженцы, и тогда в Германию или Францию.

– Мне нельзя. Дела здесь. Обязательно надо доделать.

– Как хочешь. Ты мне нравишься. Может, что и получилось бы.

– Гурген, как думаешь, стала бы я просто так тут сидеть?

– После того, что я видел, верю, что не стала. И даже побаиваюсь, - улыбнулся он.

– Других надо бояться.

– Поэтому завтра меня уже тут не будет. Уже начались копошения. Менты мало чего соображают. Провода от столбов как обрезало, но концы оплавлены. Хозяев твоего дома нашли, те только глаза выпучивают. Они твои документы видели?

– Они только деньги видели. И дно стакана. Уверена, даже имя мое не вспомнят.

– Это хорошо, но ты тоже пока заляг на дно. Я тебе денег оставлю. На рынок, извини, не повезу.

– Продал джип?

– Оба. Уже билеты взял до Москвы. На, держи, тут на одежку и на первое время хватит, - он протянул пакет с сиреневыми пачками пятисоток, - а это от меня, новые.

У меня в руках десять бумажек с Лениным номиналов в тысячу рублей.

– А там сколько?
– показываю на пакет.

– Пятьсот штук. Извини, не поровну. Мне еще далеко ехать. И спасибо тебе, что от долга меня спасла, пусть и так.

– Я не в претензии. Береги себя, осторожней с деньгами.

Он еще хотел что-то сказать или поцеловать, но вышел молча. Я добежала до магазина, хотела купить в ларьке «Сникерс», но очень дорого, сто пятьдесят рублей. Говорят, заменяет целый обед. В гастрономе взяла хлеб и чай. Грустные усталые тетки у магазина продавали шоколад в плитках. По пятнадцать рублей маленькая, тридцать пять большая. «Зарплаты продукцией выдают, вот и ездим, сами продаем». Взяла десять больших плиток.

На следующий день поехала на рынок в шарфе, который дала сердобольная вахтерша. Цепкие глаза рыночных кидал обшарили меня и сочли неинтересной. Вьетнамцы торгуют джинсами, остальные — всем. Взяла на весну светлый бельгийский плащ за пятнадцать тысяч. Это дорого, но хорошо подошел. Пуховик серый с утками на этикетке за десять тысяч, шапку вязаную, высокие кроссовки, белые, но плохонькие, на один сезон. Несколько маек и носков. Верхнюю одежду надела сразу. На углу рынка торговали вафельными тортами нашей кондитерской фабрики и левой водкой. Взяла тортик и отправилась к Вере Абрамовне, она как раз должна быть дома.