Пробуждение
Шрифт:
– Ты знала об этой обсерватории?
– спросил Корн.
– Да. Но тогда ты был еще слишком молод, и все казалось тебе неизменным, или, скорее, очень медленно изменяющимся. Так бывает всегда, пока ты молод. Если мы замечаем, что все изменяется, - значит, мы стареем. С годами дни становятся короче, лето сливается с зимой и следующим летом, а осени и весны мы почти не замечаем.
– Зачем ты
– Потому что время - твоя проблема.
– Проблема?
– Да.
Он не понял. Внимательно посмотрел на девушку, увидел ее неподвижные темные глаза и волосы, гладкие и собранные на затылке в пучок, и спросил:
– Сколько тебе лет?
– Мне? Разве это важно?
– Думаю, что да. Ты разговариваешь со мной, как старшая сестра, вводящая мальчика в жизнь, а я подозреваю, что ты еще играла в песочек, когда я сдавал выпускные экзамены.
– Я никогда не играла в песочек, - Кома сказала это спокойно, и все-таки ему почудилось, что он ее обидел.
– Ну, пусть сравнение и неудачное, - заметил он, оправдываясь.
– Но все равно ты моложе меня. Мне кажется, тебе есть что мне сказать, и я бы хотел, чтобы ты сказала об этом просто и ясно.
Она немного помолчала, потом, улыбнувшись, ответила:
– Корн, я скажу тебе только одно. Разговор с тобой - моя работа. Я знаю, что делаю, и поэтому нам придется еще немного побеседовать. Разве что ты очень устал...
– Я не устал, но мне бы хотелось скорее покончить с этой процедурой. Потом я буду разговаривать с тобой на любые темы.
– Не думаю, чтобы ты сюда вернулся. Скажи, ты когда-нибудь хотел стать космонавтом?
– Каждый мальчишка мечтает об этом.
– Но потом ты мечтал еще и о другом?
– Возможно... когда-то. Не помню.
На самом деле он помнил. Это было, когда вернулась первая венерианская экспедиция. На экране телевизора он видел толпы, флаги с серебряными знаками космонавтов и цветы, которые девушки бросали в машины. А в машинах сидели люди, знакомые по фотографиям, люди, вернувшиеся оттуда.
Тех, что возвратились в металлических ящиках, стоявших в трюмах ракет, не показывали, но их гибель только подчеркивала героизм живых. В тот раз еще он опоздал в кино, потому что телепередача была длинной, а он хотел посмотреть ее
всю. Но тогда ему было уже столько лет, что он не мог представить себя улыбающимся в автомобиле вместе с ними. Может, он в ту пору еще воображал, как покидает ракету там, на Венере, погружается в скафандре в белые испарения планеты.– Я - космонавт? Мне как-то трудно это себе представить, - сказал он.
– Экспедиции к отдаленным планетам, возвращение через несколько лет...
– Нет, это не по мне.
Она снова помолчала.
– А имя профессора Бедфорда тебе не знакомо?
– Нет. Какое-то изречение, теорема? Или я должен помнить его по выступлению на каком-нибудь съезде?
– Нет. Он жил очень давно. Еще до твоего рождения. Твой отец наверняка знал это имя.
– Так позвони ему и спроси.
– Не шути.
– Я говорю серьезно. Если тебе это нужно...
– Я-то знаю, кто такой Бедфорд. Он вошел в историю как первый человек, позволивший себя заморозить. Он умирал от рака, и когда его признали безнадежным больным, тело его охладили, так что жизненные процессы в организме приостановились. Потом его заключили в герметическую оболочку и погрузили в жидкий азот. Теоретически процесс был обратимым. Но только теоретически. В то время никто не мог вылечить такого больного.
– Он решил подождать иных времен? И поэтому... заморозился?
– Подождать, пока люди не научатся возвращать замороженным телам жизнь и лечить рак. Для него время остановилось.
– Он умер.
– Нет, он... ждет. Это промежуточное состояние между жизнью и смертью ожидание. Когда находишься вне времени. Состояние, в котором космонавты летят к Урану и Нептуну. Когда Бедфорд проснется, в глубине космоса разгорятся новые солнца.
Он заметил, что глаза ее неподвижны и черты лица стали резче.
– Для него время тоже будет проблемой?
– спросил он наконец.
– Да.
Корн понял. Он долго молча смотрел на стены, горевшие неизменным светом, наконец спросил:
– Сколько... сколько лет?
– Сорок один год. Сорок один год миновал зимой.
– Это много?
– задал он бессмысленный вопрос.
– Много, - ответила Кома.