Проект Каин. Адам
Шрифт:
(Человек горько смеется, кашляет.)
Добрались мы часа через полтора, темнеть начало, значит проехали километров пятьдесят, семьдесят. Уж не знаю, за каким хреном было устраивать лагерь так далеко от «железки», военным видней. Еще минут пять тряслись по бетону, что, надо сказать, воспринято было с энтузиазмом большинством «солдат-поневоле»: до сего момента дорога была, мягко скажем, в колдобинах.
Выгрузились затемно, нам раздали сапоги, портянки, какие-то дерюги, в темноте не разобрать. Помню ужин: такого говна, прости господи, не ел со времен детсада; холодные несоленые макароны и то ли рыба твердая, то ли мясо мягкое, я так и не понял. Почему-то подумалось, что у портянок, наверное, похожий вкус.
После… хм… приема пищи раздали одеяла и местный «прапор»
(Молчание около пятнадцати секунд, слышен только шорох ветра и отдаленное потрескивание огня. Судя по позе говорящего, он о чем-то размышляет.)
Утром подняли в пять. Холодно было — жуть, пар изо рта шел, и это конец августа. Помню, надел холодную футболку и понял, что вот сейчас действительнохолодно. Мрачные личности вокруг, сквозь зубы матерясь, натягивали футболки, майки, при этом не переставая дрожать. Видимо, старшина вошел в наше положение, так что после построения мы совершили легкую пробежку в три километра. Весело, м?
На завтрак я пришел — точнее доковылял — в самом хвосте колонны. Перед этим, само собой, раз десять дал себе зарок, что брошу пить и курить: брюшко и отдышка ничуть не помогали сохранять ровное дыхание во время бега. Позавтракали остатками вчерашнего — все-таки рыба, как мне показалось. Съел я все с отменным аппетитом, сам удивился.
Потом поход в магазин, болтовня в курилке, обед, плац (на все оставшиеся дни запомню эти хреновы марши), опять курилка, ужин, отбой. Вы можете спросить, как я, такой, все помню? Да те десять дней, проведенные там, ничем не отличались один от другого, разве что только менялись места, где мы в середине дня «занимались общественно-полезным трудом, таким образом укрепляя обороноспособность страны». Я, конечно, многое начинаю забывать, но такоевряд ли кто забудет.
Привык быстро — выбора не было, либо привыкаешь, либо тебя выгоняют. Мне же, сами понимаете, последнее было не с руки. Да и втянуться в подобную жизнь было не так уж сложно: тебе всегда скажут, когда вставать, когда есть, когда ложиться спать. При этом не думаешь, чем бы этаким поужинать, что дали — то и жуй.
(Небольшая пауза.)
На десятый день меня и еще двух парней — не помню имен, да и не важно — отправили таскать шпалы на отдаленный объект. Ехали долго, часа два. Сначала была более-менее накатанная колея, но километров через пятнадцать «дорога» кончилась, и наш «УАЗик» стало трясти дай бог. Помнится, я чуть не сблевал, сильно уж укачало.
Выгрузили нас троих и старшину около небольшого военного полигона, заставленного здоровенными цистернами. Вокруг были сплошные топи: похоже, единственная дорога сюда была той, по которой мы приехали.
Мы выбрались из душного «козла», и к нам тотчас подошел «летеха» едва ли старше меня в отутюженной форме. Старшина показал пропуск молодому лейтенанту и, как я помню, поинтересовался, «какого, собственно, х…я, его и троих „салаг“ притащили сюда?», на что последний ответил, не его, сержанта, мол, дело. При этом выражение морды у него было минимум полковничье.
«Лейтековник» приказал нам следовать за ним, и мы послушно потопали в сторону палаток, разбитых метрах в двадцати от пропускного пункта. Там нам выдали противогазы и объяснили задачу: мы должны растаскать железнодорожные шпалы, тут и там валяющиеся между цистерн. Один из нас вполне справедливо поинтересовался: что в цистернах, если им выдают противогазы, и не опасно ли будет там работать, на что получил ответ: «В цистернах ракетное топливо. Еще вопросы есть, боец?». Вопросов не было, а должны были бы возникнуть, если бы я вдумался — какого хрена здесь делать ракетному топливу да еще
в таких бочках? Извините…( Затяжной влажный кашель, человек сплевывает.)
Так о чем бишь я? А, ну да, цистерны…
Цистерны стояли не очень плотно друг к другу и были порядком ржавые. Между ними в желтой траве торчали шпалы, похожие на ребра какого-то динозавра. Выглядело все как-то удручающе и заброшено. Сержант — старый говнюк — приказал начинать, а сам закурил. Ну, мы начали.
(Мужчина ненадолго умолкает.)
Тяжело было, помню. Даже втроем тяжело. Воздух из-за болот влажный, дерево отсырело, и каждая шпала весила, наверное, раза в два больше. Мы стаскивали их на свободный пятачок и складывали кучей. Ужей в траве была тьма, и у меня замирало сердце, когда они резво выскальзывали из-под шпал и сапог — не люблю я змей с детства. Дышать в противогазах уже через пять минут стало невозможно, мы их сняли. Следом сняли и все остальное, остались голыми по пояс, слишком уж пекло солнце — и плевать нам было, ракетное топливо в цистернах или газ «зарин».
( Короткая пауза.)
Лучше бы там был зарин.
( Снова пауза.)
Погода начала портиться где-то часа через три после того, как мы начали работать. Поднялся ветерок, который быстро свежел, откуда-то нагнало облаков, и солнце почти полностью скрылось за ними. Похолодало, и мы снова напялили «хэбэ», хотя уже почти не работали, так, вяло таскали по шпале раз в десять минут, постоянно глядя на наливающиеся тучки. Налетела мошкара, но почти так же быстро как появилась и исчезла.
Час спустя пошли чего-нибудь перекусить: все равно было ясно понятно, что сегодня работать больше не придется. Сержант притащил по банке тушенки на брата и по два ломтя хлеба. Пока ели, погода окончательно испортилась. Небо затянуло, ветерок стал не просто свежим, а уже, казалось, примораживал. Упали первые капли дождя, и вдруг все затихло. Мы даже посмеялись немного, мол, готовилось, готовилось, да ничего не выкакалось. Впрочем, каждый, наверное, понимал, что «выкакается», да еще как.
Я первым увидел пелену дождя, накатывающуюся с севера, с топей. Это было похоже на сплошную свинцовую завесу, и я, всю жизнь проживший в городе, даже не сразу понял, что к чему. Как завороженные мы смотрели на стену воды, обманчиво медленно катившуюся на нас. Выглядело впечатляюще, как будто мир вдалеке растворился в серой мути. А потом долбануло так, что я аж подпрыгнул на месте и чуть не наложил в штаны.
Сержант заорал, чтобы мы бежали в палатку, и сам тотчас рванул к ней. Мимо нас пробежали солдаты и начали натягивать брезент на какие-то ящики. Первый настоящий порыв ветра ударил нам в спину, и на миг возникло чувство, будто летишь. А потом нас догнала пелена дождя.
Промок я мгновенно. Нет, вы, наверное, думаете, что это такая фигура речи, да? Как в книжках? Так вот, ни черта подобного: только что я был сухой — ну, чуток потный — и вдруг стал мокрым. Абсолютно, я имею в виду, хоть выжимай.
(Снова пауза. Человек поднимает с земли что-то, подозрительно похожее на ножку стула, кидает в огонь. Сноп искр на мгновение «ослепляет» оптику камеры.)
К вечеру разыгралось не на шутку. Я таких гроз не видел за всю жизнь — думал палатки вокруг сдует нафиг. Молнии били прямо вокруг лагеря. Выбегал поссать и думал о том, как бы тебя не смыло по пути, до того сильный ливень шел. Ну и ветер на открытом пространстве — сами понимаете, бежал и чуть ли не взлетал.
За ночь дождь поутих, но молнии сверкали все так же, если не сильнее. Вся палатка озарялась этим голубовато-белым светом, будто боженька решил сфотографировать всех нас и использовал по случаю самую мощную вспышку из своего арсенала. Спать было некомфортно, холодно и сыро, но выбора особого не было. Где-то около двух вырубился свет: похоже, что одна из молнии все-таки долбанула в какой-то щиток или подстанцию. В темноте вспышки казались еще яростней. Уснул я ближе к утру, когда вся феерия пошла на убыль.