Проект «Убийца». Том 2

Она вымученно улыбнулась, сетка морщин в уголках глаз стала ярче.

Леон с естественной грацией и изысканной лёгкостью наслаждался кофе. Рассуждал о погоде и политике, как подобало при неловких встречах, где с трудом нашлась хотя бы одна общая тема для разговора. Сложно было противостоять его обаянию и аромату свежемолотых зёрен. Джулия запила скверное печенье двумя обжигающими глотками кофе. Слишком горьким по её вкусу.

– Слушай, это не моё, конечно, дело. Я сама говорила, что ты вправе устроить здесь хоть притон. Но ёбанный в рот, ты чем здесь занимаешься? Все эти чучела. Я, конечно, не из тех фанатиков, которые грызут глотки из-за животных. Но мне не нужны проблемы с защитниками животных. Этот жуткий запах, если он дойдёт до соседей, они могут вызвать копов.

– А квартира, как я, понимаю, принадлежит не вам? – с лукавой усмешкой спросил Леон.

Джулия смолка, пригубив несколько глотков, в которых лучше распробовала кофе по-турецки, не видя никакой разницы с магазинным растворимым в тоненьких одноразовых пакетиках.

– Видите ли, я человек искусства. Я созидатель. Создаю искусство из всего, из ничего, из жизни, из смерти… – обходительно начал Леон. – Я создаю из жизни смерть, из смерти – жизнь, претворяю из ничего – всё, и превращаю всё в ничто.

Голос его становился мягким, бархатным. Суровая домовладелица таяла как шоколад в жару. Джулии внезапно сделалось очень хорошо, как будто тёплая волна океана подхватила её, унося под знойное солнце.

– Я постараюсь устранить запах. Можете за это не волноваться. Видите ли, у меня у самого гиперосмия [12] , но при этом я быстро адаптируюсь к запахам, в среде которых вынужден работать. Я художник и привык к едким запахам. Хорошо, что вы сделали мне замечание.

12

Необычно высокая обонятельная чувствительность ко всем ароматическим веществам или же к одному веществу, или к группе веществ.

– Так значит ты художник? И животные нужны для твоего искусства?

– Да, именно так. Я что-то вроде художника авангардиста в поисках своего особенного стиля. Я как раз собирался приступить к новому проекту. По правде говоря, не первый день я жду одного человека, из которого собирался создать настоящий шедевр. Но пришли вы. И думаю, вы смогли бы заменить его.

– Я? – восторженно и удивлённо воскликнула Джулия, хмыкнув под нос, и польщённая его речами кокетливо поправила причёску. – Я уже не так молода, чтобы быть натурщицей.

– Истинная красота не подвластна времени, – похолодевшим тоном ответил Леон, и глаза его поблекли.

По поперёк горла Джулии встал горький комок. Голова её отяжелела, как и наливающиеся свинцом веки. Её одолел сильнейший приступ сонливости, какой может сморить только студента на паре. Она готова была прислониться щекой к столу и вздремнуть на пару минуточек. Сидящий напротив неё художник плыл по лёгким волнам вместе с ней.

– Не хотите ли поучаствовать?

Его голос двоился вместе с лицом. Джулия закрыла глаза, схватившись за переносицу.

– Вам нехорошо?

Джулия попыталась встать, но, едва не потеряв равновесие, рухнула в объятья подскочившего Леона. Он придерживал её за талию, а голос его стелился как густой туман по полу.

– Хотите прилечь? Вы неважно выглядите. Может, вам вызвать скорую?

Мобильник, лежащий на столе, был слишком далеко, как бы Джулия не тянула к нему руку.

– Да, мне нужно немного полежать, – вяло согласилась она.

Леон, перекинув её руку себе на плечо, довёл Джулию до дивана, аккуратно помог лечь, пристроив голову на жёсткую перинную подушку. Джулия отчаянно боролась со сном: то закрывала, то открывала глаза, смотря в полностью расплывшееся лицо арендатора. Она закинула руку за голову, ударившись о высушенную голову собачьего чучела, едва не выблевала овсяное печенье, но Леон зажал её рот рукой. Немного рвоты ударило ему в ладонь. Приступ тошноты утих после второй отрыжки. Джулия забылась тяжёлым сном.

С отвращением Леон вытер руку об её одежду, присел на краешек дивана рядом и погрузился в задумчивость. От неё пахло сигаретным дымом, грубым тяжёлым парфюмом. И ещё немного рвотой. Медленный пульс на запястье передавался слабыми импульсами через подушечки пальцев художника. Леон чувствовал биение чужой жизни, тонкой и слабой, как нить – один взмах ножом, одно дуновение ветра, и она оборвётся навсегда. Собачьи и кошачьи крики стояли фоном – он давно привык к ним. Кошка билась всем тельцем о решетку. Идеально развитые инстинкты и всем известное кошачье чутьё предостерегали о надвигающейся трагедии.

* * *

Суббота. Двенадцать часов дня. Решающее время определить, как лучше провести выходные, чтобы с понедельника окунуться вновь в будничную рутину. Будто не было обманчивого чувства свободы и контроля над собственной жизнью. Словно не ты заключённый календаря, которому строго по расписанию отводилось время на прогулку в несколько бестолковых выходных.

Рейвен Кейн давно покинула отчий дом и жила одна, но при этом никогда не оставалась одинокой, прожигая жизнь, как следует, на родительские деньги. На сегодня было запланировано много дел: шоппинг, пилатес, йога, кино и вечерний смоки айс для ночного клуба, после которого она надеялась проснуться не в своей квартире. Всё ради сожаления в воскресное утро.

Но студенческое расписание разрушил всего один звонок в дверь. Когда Рейвен открыла дверь, на девушку обрушилась удивительная гамма эмоций из удивления, ступора, растерянности и гнева. Но низменные чувства одолевали недолго, смягчив её пыл от представшей картины.

Перед ней предстал Леон. Её бывший парень, в лучших студенческих традициях разбивший ей сердце два месяца назад. Точнее бледная тень того романтичного отстранённого живописца, будто слепленного другим творцом, каким она его помнила. Он страшно исхудал, побледнел, в глазах его стоял дикий испуг и невыразимый ужас. Звонок по-прежнему кричал – Леон повис на нём одной рукой, другой сжимая шею, точно пытался задушить себя.

– Леон?! – изумлённо воскликнула Рейвен.

Леон медленно убрал руку от звонка и заговорил незнакомым надломленным голосом, дрожащим и хрипящим, как шелест листьев на ветру:

– Рейвен, мне так плохо. Я совершил нечто ужасное. Что я наделал?! Прошу, помоги мне.

Он бросился в её объятья – дрожащий и кричащий, и вцепился оцепеневшими пальцами в плечи. Рейвен потянуло вниз, она упала вместе с ним, прижимая Леона к своей груди. Входная дверь была открыта настежь, запуская подъездную прохладу, неприятно контрастирующую с его промокшей одеждой. На нём не было куртки, будто в спешке он сбежал из места, повергшего его в страшное смятение.

Рейвен помогла подняться, забыв все старые обиды, приговаривая, что всё будет хорошо.

Леон пребывал в духовном аду, над которым впору, как над вратами в Дантовский ад, выбить надпись «Оставь надежду всяк сюда входящий». Сладость эйфории от свершённого замысла сменилась сначала испугом, а затем жгучим ужасом и паникой.

Он плохо помнил, как добрался до Рейвен – как в бреду, сбежал прочь из снимаемой квартиры в одних домашних тапочках, не накинув ни куртки, ни шапки. На улице завывала слабая метель, минус пять градусов дали о себе знать. Леон продрог до окоченения, ноги не слушались его. Рейвен пришлось тащить его на диван своими относительно хрупкими руками.