Проект ВИЛ

Их беседа продолжалась долго: на часах уже была почти полночь и мои веки стали тяжелеть. Протяжно зевнув, я решил, что сегодня услуги лучшего в мире пресс-атташе не пригодятся и отправился спать. Почти у выхода, за терминалом, сидел Глеб. В одно ухо был воткнут наушник, Мещеряков напряжённо всматривался в экран, ловя каждое слово беседы. Он не обратил на меня никакого внимания и я вышел в коридор.

Глава 4

С того дня, как меня впервые допустили к ВИЛу, прошла неделя. Трепет первых дней остался позади, я приноровился к ритму и характеру работы. Он окончательно пришёл в себя. По крайней мере, физически: его биоритмы теперь совпадали с биоритмами обычного человека, то есть, восемь часов сна и шестнадцать – бодрствования. Плюс-минус. ВИЛ стал гораздо активнее, задавал много вопросов, много читал и ещё больше писал. Что именно писал, он не говорил и записи свои не показывал. Впрочем, на этом никто и не настаивал. Кроме Глеба.

Его вопросы – это самая тяжёлая часть работы. И не потому, что на них трудно отвечать. Будь моя воля, я бы просто рассказывал ему всё, что он хочет знать. Но в своих ответах мне приходилось опираться на психологов и нейросеть. Причём пожелания нейросети зачастую лучше поддавались логике, в отличие от мозгоправов. Психологи настаивали, что всего ему рассказывать не надо, о многих событиях стоит или умолчать, или смягчить их. И тут же говорили, что врать нельзя. Да и не получилось бы врать, при всём желании: острота ума ВИЛа росла с каждым днём и едва ли я смог бы его перехитрить.

К этому времени, ВИЛ в общих чертах уже знал что изменилось в мире за время его отсутствия. Падение первого социалистического государства он воспринял достаточно спокойно. Или, по крайней мере, не показал виду. Он сообщил мне, что капитализм получилось построить тоже далеко не с первого раза и что человечество всё равно возьмёт ещё своё. Это вопрос времени, поскольку путь к коммунизму – это естественно верный путь развития человека. Как открытие огня или пороха, это неизбежно. Он добавил, что многие его современники были убеждены, что не стоит торопить события с социализмом в начале двадцатого века, но он был убеждён тогда в обратном. А вот факт смерти своих соратников ударил по нему гораздо сильнее, хотя, казалось бы, это как раз естественный ход вещей. ВИЛ задавал всё более конкретные вопросы о мироустройстве, политике и экономике. Руководство наконец-то приняло решение, что секретность пора снимать и пришло время показать проект ВИЛ на большой конференции, к которой уже во всю шла подготовка.

Меня отпустили домой на один день. Впервые с того момента, как взяли на работу. Не то, чтобы в апартаментах «Ранасентии» было некомфортно, но выбраться на простор тоже хотелось. В башне всё казалось каким-то неестественным. Наверно потому, что в памяти остались пейзажи мира, лежащего за её стенами. Я не стал пользоваться услугами водителя и добрался до родного района на старом добром метро.

Стояла уже совсем по-летнему тёплая погода. Утро в разгаре и улицы были забиты народом. Гул клаксонов, рёв машин и мерный говор людей, словно шум океана. Всё это казалось какой-то другой планетой. Жаркий воздух смешивался с тоннами пыли и забивал лёгкие. Воздух дрожал над кузовами автомобилей и железными козырьками витрин. Я пристроился с краю тротуара и медленно пошёл в сторону высоток, выглядывавших из-за приземистых зданий старинной постройки, оставшихся в этой части города. Кто-то окликнул меня.

– Борька!

Я обернулся. Это был Артур Бобылев, мой старинный приятель. Мы вместе выросли, на одной улице. Более крупный и сильный, Артур вечно защищал меня и вытаскивал из разных переделок, коих было немало. Почему Артур со мной дружил сказать сложно, поскольку выгод от этого точно не было никаких. Наверное, он просто хороший друг.

– Как жизнь, дружище? Переоделся, смотрю, – Артур смерил меня взглядом, уважительно выпятив нижнюю губу.

На мне были качественные рубашка и брюки. В каждых апартаментах корпорации одежды было столько, что хватит на целый район. Я постарался надеть что-то максимально неброское, но видимо получилось у меня это не важно.

– Да, знаешь, дела хорошо идут, – почему-то смущённо ответил я.

– Пойдём выпьем. Сто лет не виделись.

Я машинально взглянул на часы: без двадцати одиннадцать утра. Он обнял меня за плечи и повёл за собой, на ходу рекламируя место, куда мы направлялись. Спустившись в полуподвальное помещение мы оказались в прохладном заведении «Толстый фраер». Это оказался уютный кабачок, где кроме крупного бармена было только два посетителя: они сидели в дальнем углу и о чём-то говорили, сильно наклонившись друг к другу. Владелец обклеил стены старинными пожелтевшими газетами. Выглядело оригинально и стильно. Столики из настоящего дерева, пусть и бессовестно расцарапанные и затёртые, создавали неповторимое ощущение домашнего уюта. Мы взяли два пива и сели возле стены. Над нами располагалось маленькое приоткрытое окошечко, через которое доносился гул улицы. Артур зачерпнул горсть орешков и отправил в рот.

– Ну что, Борисыч, как дела? Откуда обновки? Рассказывай, не томи.

Я сделал глоток пива. Откровенно говоря, я не знал: секретность распространяется только на сведения о проекте? Или сам факт работы в корпорации такой черни, как я, тоже большой секрет?

– Повышение в МИДе дали, – я решил не рисковать.

– И какое же? – усмехнулся Артур. —Какое у вас может быть повышение? Старший клерк? Очень старший клерк? Да ладно, не обижайся! Ни в жизнь не поверю, что на вашу зарплату можно так прибарахлиться! Да и на мою. Ха!

Я пожал плечами.

– Ну а у тебя как дела? Всё на вольных хлебах?

Артур энергично закивал, набрав полный рот пива. Как и большинству ребят в нашем районе, ему рано пришлось начать работать, ещё в школьные годы. Его отца убили, говорят, за карточные долги. Труп вывесили во дворе, на фонарном столбе. До сих пор помню это страшное утро. Артур остался с мамой вдвоём. Она стала инвалидом после службы на химзаводе и работать не могла. Так что Артуру пришлось содержать себя и её. Изредка находя время на школу, он брался за любую работу. Мы все работали после школы, но за самую тяжёлую и грязную брались такие, как Артур. До криминала, насколько я слышал, дело у него не доходило.

– А куда мне деваться? – наконец, ответил Артур, одним глотком опустошив полкружки. – Камиллка моя вечно вредничает, что денег мало. Да и мама у неё болеет сейчас тяжело, так что помогать нужно. Вот и ношусь, как электровеник. То ремонтами займусь, то в дружину пробую устроиться, на заводы резюме строчу.

Он мечтательно вздохнул.

– Эх, вот бы устроиться в корпорацию, правда? Во житуха бы началась! Чем мы хуже этих дебилов из корпораций, ты скажи? Сидят там, штаны просиживают да жопы отращивают.

– Так уж прям все дебилы, – обиженно заметил я. – Так уж прям отращивают.

– Конечно. Как иначе? Веди они как туда попадают? Как дворянами раньше становились: получили по наследству титул и всё! У тебя папа в «Ранасентии» работает? Без проблем, мы тебя берём на любую должность. О, у тебя мама в «Монолите» работает, но ты солдатом быть не хочешь, а хочешь стать актёром? Без проблем, заканчивай корпоративный институт, на любые оценки и тебя возьмут в любой фильм, какой захочешь. Эх. Вот ты?

– А чего сразу я?

– Ты – молодец, отличник, с башкой. А чё толку? Сидишь, три бумажки перебираешь, хотя с этим любая обезьяна справится. Сколько планов у нас было в детстве, ты помнишь? Ты же хотел историком стать, философию изучал, мир хотел лучше сделать. Учёный, блин. Кому это надо? Или вот я. Тоже не последний идиот, как мне кажется. В армии служил, грамоты есть, медали, участник трёх кампаний, между прочим. Сильный, быстрый. Чего б мне в «Монолите» не работать?

– Ты в полиции работал, – напомнил я. – Тоже неплохо.