Профилактика

Наконец с горем пополам мы погнали несчастных животных в направлении поселка.

К счастью, завидев издали своих коров, хозяева стали выходить нам навстречу и облегчили нашу задачу по переправе стада через речушку.

Видимо, люди в поселке до сих пор не привыкли к тому, что парень, которого они знали с детства, утратил дар речи, потому что одна бойкая на язык бабулька крикнула Олегу:

— Олежка, а ты че ж так рано скотину пригнал? Времени до захода солнца еще много, паслись бы себе да паслись!..

Олег раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но я вовремя ущипнул его за руку: мол, молчи, немой. И взял на себя роль его пресс-секретаря:

— Так у них же вымя-то не бездонное, бабуль, — сказал я. — Того и гляди лопнет от молока... Вот и пришлось пораньше возвращаться.

Бабка в сердцах махнула рукой и поспешила за своей Ночкой, которая флегматично обгладывала ветки смородины, торчащие из-за ближайшего забора.

— Кстати, Альмакор Павлович, — оглядевшись, не слышит ли кто, шепнул смущенно Олег, — вы мне не покажете, где находится мой дом?

— Почему же нет? Обязательно покажу.

Знать бы еще, где он находится, подумал при этом я, оглядываясь по сторонам.

К счастью, Совхозный переулок не пришлось долго искать: таблички с названиями улиц и номерами домов в поселке поддерживались в порядке, не то что в Москве.

У дома номер семнадцать нас уже поджидала седая женщина с открытым, добрым лицом.

— Олежек, — сказала она, — ты что-то рано сегодня. A это кто с тобой?

— Меня зовут Альмакор Павлович, — быстро сказал я, упреждая реакцию Олега. — Нам с вашим внуком надо поговорить по очень важному делу. Можно, мы пройдем в его комнату?

— Да пожалуйста, — растерянно пожала плечами старушка. — Есть-то будете? Я сегодня борщ сварила.

— Борщ — это хорошо, — сказал я. — Только чуть позже, ладно?

Мы вошли в дом и тут оба замешкались, не зная, куда двинуться дальше.

Из чистенькой передней двери вели в несколько комнат.

— Ну, приглашай в гости, — шутливо толкнул в бок я парня. — Что стоишь, как чужой?

Олег наугад толкнул одну дверь — и я понял, что это его комната. В глаза бросилась стопка чистых открыток на столе, ручки и прочие письменные принадлежности.

— Ну, располагайся, — сказал я своему спутнику. — Отныне ты здесь будешь жить.

Он опустился на стул, разглядывая фотографии на стенах. В центре висел большой портрет довольно симпатичной девушки с белокурыми волосами.

— Это моя сестра? — спросил тихо Олег.

Я кивнул. В лице девушки было что-то схожее с парнем.

— А как ее звали? — спросил он.

Вот черт, я же так и не узнал имени покойной!

Легенда моя насчет старого знакомого семьи Богдановых зависла, грозя рассыпаться.

Чтобы выиграть время, я машинально взял со стола обыкновенную школьную тетрадку в клетку и принялся ее перелистывать. Тетрадь была чистой, но первого листка в ней не хватало — он был выдран, что называется, с корнем.

Вот, значит, где он писал свои анонимки, когда ему не хватало открыток.

И тут в голове моей всплыли слова того Олега, которого я убил: «Скоро мир станет совсем другим... Вы все равно не сможете помешать мне».

Он говорил это с такой уверенностью, что на обещание это было не похоже. Скорее, речь шла об изменении мира как о свершившемся факте.

Меня вдруг всего обдало могильным холодом.

И тут я вспомнил, как можно узнать, о чем писали на вырванном листе. Читал об этом в детстве в каком-то старом детективе.

Я взял мягкий карандаш и принялся затушевывать им первую страницу тетради. Вскоре на темном фоне стали проступать светлые контуры букв — вмятины от шариковой ручки.

— Что вы делаете, Альмакор Павлович? — поинтересовался Олег, но я только отмахнулся.

Наконец мне удалось разобрать слова:

«МОСКВА, ОСТАНКИНО, ЦЕНТРАЛЬНОЕ ТЕЛЕВИДЕНИЕ»...

А ниже шел текст письма.

Я пробежал его глазами, и сердце у меня ушло в пятки.

Мина замедленного действия — вот что это было такое! Послание несостоявшегося Всемогущего всему человечеству.

С этого момента все вокруг сразу стало неважным и отошло на второй план.

Теперь самым главным было — успеть предотвратить исполнение последней воли Богданова.

Я достал из кармана мобильник и устремился к выходу.

* * *

В Москву я попал через час. Пришлось поставить на уши Тютёва и его подчиненных, чтобы выбить вертолет и машину с водителем для доставки меня на аэродром, который располагался на военной «точке» за городом.

Вертолетчики хотели высадить меня в Тушино, но я пустил в ход все свои запасы нецензурной лексики (еще немного — и пришлось бы размахивать пистолетом), и они, нарушая все правила полетов над столицей, приземлились рядом с Останкинским телецентром.

Ивлиев с группой оперативников были уже внутри здания. Однако в отделе по работе с письмами никто не мог сказать, куда делось послание Богданова.

В связи с этим Ивлиев принял решение осуществить проверку входящей корреспонденции на всех телеканалах и поручил мне одну из центральных «кнопок».

Охрана на входе в телецентр пропустила меня без единого возражения — видимо, Ивлиев уже проинструктировал их.

Редакция нужного мне канала располагалась на десятом этаже.

Здесь царила суета. Как мне удалось уяснить, шла подготовка к выходу в эфир программы новостей, а в это время персонал всегда мечется.

Меня направили к стойке центрального администратора, который, выслушав мои сбивчивые объяснения, отправил меня в отдел корреспонденции. Оттуда я был отфутболен в редакцию широковещательных программ, оттуда — зачем-то к продюсерам.

В общем, пока длилась вся эта бюрократическая чехарда (причем мне никто не мог толком сказать, поступало ли сюда письмо из Ржева, и если да, то у кого оно сейчас находится), на одном из экранов, расположенных в холле, где кучковались какие-то личности (в том числе и известные на всю страну), появилась заставка программы новостей. После музыкальных позывных открылся вид студии, и хорошенькая телеведущая принялась анонсировать самые «горячие» события в стране и за рубежом.

Я уже собирался покинуть холл, как она вдруг сказала: