Проклятые

А за ней наблюдала какая-то женщина, гладила по руке, что-то говорила, спрашивала. Кэрол смотрела на нее, не понимая, о чем она говорит. На какое-то мгновение Кэрол узнала ее. Она хотела улыбнуться и назвать ее по имени, но вдруг с ужасом осознала, что не может этого сделать. Она не могла не только двигаться, но и разговаривать. И не понимала, что говорит ей Куртни.

Куртни гладила ее по лицу и что-то говорила, видимо пытаясь успокоить и что-то объяснить перепуганной девушке. Но та закатила глаза и потеряла сознание, снова погрузившись в свой мир грез. Но Куртни была рада, потому что поняла, что девушка, наконец-то, полностью осознала реальность, которая так ее напугала… и так опечалила.

Кэрол не всегда узнавала Куртни и Рэя, которые по очереди находились рядом с ней, а когда узнавала, то не сразу. Она ничего не могла запомнить, ее память ничего не могла зацепить, а то, что в ней хранилось, выдавала с неохотой и трудом. Почти каждый раз она открывала глаза так, будто делала это впервые, и смотрела на окружающие ее предметы и людей глазами только что появившегося в этом мире младенца.

Бывали моменты, когда память возвращалась к ней полностью, и она смотрела на Куртни или Рэя умоляющими плачущими глазами, ища ответы на свои вопросы. Что с ней? Почему она здесь? Почему не может двигаться, разговаривать и понимать слова? Так будет теперь всегда или это пройдет, и она снова станет нормальным человеком?

Они отвечали на ее невысказанные вопросы, но она не могла их понять. Тогда она закрывала глаза и пыталась снова забыться. Это было избавлением от ужаса и отчаяния.

Однажды открыв глаза, она увидела над собой мрачное мужское лицо. Оно смотрело на нее серыми неподвижными глазами и молчало. Кэрол перевела взгляд на потолок и тут же забыла о странном видении.

Она часто не понимала, что реальность, а что наваждение, и в основном, ее это не очень интересовало.

Куртни и Рэй не поддавались отчаянию. Они привозили к Кэрол лучших докторов, и каждый дарил им надежду на то, что девушка поправится и сможет вернуться к нормальной жизни. Но на это нужно время. В результате кровоизлияния были нарушены некоторые функции мозга, а именно, зрение, память, речь, координация, а также отвечающие за опорно-двигательную систему и способность воспринимать человеческую речь и происходящее, но роковых и непоправимых изменений не наблюдалось. Врачи были уверены… или почти уверены, что все это восстановится. Зрение вернулось, память тоже работала, хоть и со сбоями. Девушка уже могла двигать головой и улыбаться, узнавала все чаще своих близких и лечащего врача. Это был прогресс, и лишь подтверждало слова оптимистично настроенных медиков.

Единственное, о чем помалкивали врачи, так это о том, как повлияет все это на ее рассудок и останется ли он здоровым. Этого они не могли сказать. Никто не мог этого знать. Время само даст ответ на этот вопрос. А пока никто не мог знать, что происходит в этой травмированной белокурой головке.

Иногда ее взгляд был пугающе пустым, словно в ее голове не было ни одной мысли, ни одного воспоминания — ничего. Видеть это было невыносимо и страшно.

Не смотря на то, что за Кэрол ухаживали медсестры, которые превосходно выполняли свою работу не только ради поддержания высокой репутации клиники, но и благодаря тайным вознаграждениям от миссис Мэтчисон, Куртни и Рэй решили, что рядом с девушкой всегда должен находиться кто-то из них, чтобы, когда она приходила в себя, не оказывалась одна и не пугалась, что часто с ней случалось. Чтобы видела, что она не одна, что ее любят, заботятся о ней.

Рэй самозабвенно отдавался этому непривычному для него занятию, отрекшись от всего, что составляло для него смысл жизни — тенниса, футбола и даже женщин. Впрочем, что до женщин, то им была очарована вся прекрасная половина больницы — врачи, медсестры, пациентки и даже уборщицы, включая старую ворчливую старуху, которая страдала патологической ненавистью ко всем окружающим… кроме Рэя.

Куртни не вспоминала о том, что они почти расстались, и он по-прежнему жил дома. Казалось, он и сам об этом забыл. Теперь было не до того. Они нужны были друг другу, а особенно — Кэрол. Они были семьей, и это вдруг стало самым важным, даже для Рэя.

Он был тихим и покорным, во всем слушался Куртни, когда она отдавала ему какие-либо распоряжения дома или в больнице, не возражал и не перечил, изо всех сил пытаясь быть полезным и помочь, готовый на все для Кэрол. Он подкатывал на своей роскошной машине к больнице, парковался тут же на стоянке и, элегантный и красивый, спешил в палату к Кэрол, приветствуя всех попадающихся на пути обаятельной теплой улыбкой. Женщины провожали его восхищенными взглядами, мужчины — слегка завистливыми.

Поначалу Куртни не очень на него надеялась, почти уверенная в том, что роль сиделки ему быстро надоест, и на долго его не хватит, он начнет ныть и отлынивать, а во время дежурств, вместо того, чтобы находиться в палате с Кэрол, которая в основном спала, будет шататься по больнице в поисках приключений и общения. Она даже несколько раз специально наведывалась в больницу, проверяя его. Вопреки ее ожиданиям, ей не за что было зацепиться. Рэй всегда находился в палате, либо торчал под дверью, выпровоженный медсестрой, которая занималась Кэрол. И Куртни вынуждена была в него все-таки поверить. Ни разу Рэй не пытался отнекиваться от поездок в больницу, и даже создавалось впечатление, что ему там нравится.

В палате стояла дополнительная кровать, был душ и туалет. Рэй валялся на постели, читая журналы, заткнув уши наушниками с грохочущей в них музыкой, или смотрел телевизор, с теми же наушниками, боясь потревожить его звуками Кэрол. Медсестры, питающие к нему особую симпатию, приносили ему еду. Он даже мог попросить их сделать кофе или чай — все для него делалось ими с радостью, и он без зазрения совести этим пользовался.

Но когда Кэрол открывала глаза, он садился рядом и не отходил, пока она снова не уснет. Он ужасно огорчался, если она его не узнавала, и радовался, как ребенок, когда в ее глазах вспыхивало озарение, и она ему улыбалась, не размыкая губ.

Он знал, что она не понимает его, но все равно болтал без умолку, смеялся над собственными шутками, а она отвечала ему улыбкой. Ей нравилось, когда он смеялся, он это понял. Он целовал ей руки, гладил мягкие волосы, пытаясь показать, как он ее любит, поддержать, утешить.

Поначалу Кэрол очень много спала, но сознание уже не теряла. Потом время бодрствования стало увеличиваться. Она сосредоточенно вслушивалась в слова, и вскоре стало заметно, что она начинает постепенно кое-что понимать и улавливать смысл. Память по-прежнему ей изменяла, но Куртни и Рэя, а также ухаживающих за ней медсестер и лечащего доктора, она уже не забывала.

Постепенно она начинала двигаться. Да, она могла двигаться, но заставить делать свое тело то, что она хочет, было мучительно тяжело и почти не получалось. Словно вместо ее мозга была вата, сквозь которую медленно и с таким трудом до нее все доходит. Или не доходит. Приходилось напрягаться, чтобы уловить и переварить смысл услышанных слов. Поэтому с ней разговаривали медленно и внятно, давая время на то, чтобы понять услышанное. Но постепенно слой ваты уменьшался, а скорость восприятия увеличивалась.

Кэрол училась заново говорить. Училась брать предметы, держать карандаш, вставать, ходить. Иногда в глазах ее появлялось отчаяние, и она отворачивалась к стене, отказываясь от упражнений. Единственное, что она не разучилась — это плакать. Первые слова, которые она с огромными усилиями произнесла, услышала Куртни, и от них сердце «железной леди» сжалось, хоть она и не совсем поняла их смысл.

— Я была в раю. Вы вернули меня в ад. Зачем?

Куртни была строга с ней, сердилась на слезы и капризы, когда девушка не хотела заниматься, чтобы быстрее восстановить утраченные способности. Если Кэрол отказывалась, она ее заставляла.

— Не будь размазней! — сурово говорила она. — Ты должна быть сильной. Вот бы твоя Эмми дала тебе нагоняй, увидев твои нюни! Все будет хорошо, все восстановится, только ты должна постараться. Если не для себя, то хотя бы для нас с Рэем. Мы тебя любим, хотим видеть здоровой. Не разбивай наши сердца… не делай нас несчастными.

И Кэрол со слезами брала ее за руку и целовала тонкую изящную кисть, смотря на свою обожаемую Куртни грустными преданными глазами.

И подчинялась. Вытирала слезы, улыбалась и старательно упражнялась, не смотря на то, что это причиняло ей настоящие муки, особенно, когда что-то не получалось. Она чувствовала себя поломанной куклой, в которой сели батарейки, а от нее все равно требовали работать.