Пролежни

страстно молились чуду…

Слышишь, с тобой я рядом

буду теперь повсюду!

* * *

Мой друг печальный дьявол

искал напрасно мысли,

которые ронял он

в загубленные жизни.

Лукавый мой приятель

искал небес прощенье,

и силу, что растратил,

забыв предназначенье.

И души, что сроднились

с грехом в смертельных спорах,

в химеры превратились

в покинутых соборах.

А он рыдал как ветер,

кружащий в преисподней,

на золотой комете

искал сады Господни.

Среди мгновений быстрых

по моему собрату

огнем страстей нечистых

зажгу свою лампаду.

* * *

Мне до берега большого не доплыть,-

не затем сюда пришел я, чтоб любить,

не затем шел по следам речной фольги

чтобы снова удалиться от реки.

Белоснежная долина зимних роз

рассмеется как-то тихо, не всерьез

над словами, что отдали трепет зря

недостойным пилигримам ноября.

Снегом выбелены печи, стол пустой.

Что ж стучишься, человече, на постой?

Или холодно на улице в жару

что пришел ты веселиться на пиру?

На пиру, где нет ни мертвых ни живых,

на пиру, где все мелодии немых,

где не будет для веселия конца,

и не видно средь злодеев молодца.

Стань мне сыном – я воскресну на глазах,

пусть часы нам взвесят время на весах,

и задышит жизнью новый поворот,

все, что соткано бумагой – оживет.

* * *

Стакан еще просил вина,

вспотев от скуки.

И тень разбитого окна

легла на руки.

Скрестились взгляды на стене

в нетрезвой пляске.

Часы стояли в тишине

чужой и вязкой.

Плыл дым над сломанным столом,

чертил узоры,

и бритвой мертвое стекло

тупило взоры.

В последней капле затаил

напиток жажду,

и кто-то что-то повторил

кому-то дважды.

Наперекор суровой тьме

сияли лица.

И засыпали в стороне

кто смог забыться.

Кружился разговор как бред

над преисподней,

И было всем так много лет

уже сегодня.

И вот под утро, средь знамен,

как с поля боя

уходят все, но мы вдвоём

еще в запое.

И сон коварный пусть опять

над нами кружит -

я всё равно не стану спать

в зловонной луже!

Посторонний

Стены сырые, шаги в коридоре,

прочно железа литье.

А голос рвется дышать на просторе,

где же ты, снов забытье?

Все воскресит беспощадная память

словно бессменный конвой,

только напрасно желания ранят-

только ещё ты живой.

Сердце зажато в холодном металле,

и, чтобы сон обрести,

каждую ночь губы страстно шептали:

я невиновен – прости…

Нет здесь невинных, и солнце играет

в узком проеме клетей.

Даже горячая кровь замерзает,

чувствуя смерти постель.

Но не могила рассудит нас с миром -

этот судья не по мне.

Я упиваюсь бессилия пиром

на погребальном коне!

* * *

Мертвое свидание

Ночь мерцает, тают свечи,

и в моей руке горят

твои призрачные плечи,

скинув траурный наряд.

Глаз неведомое русло

увлекает в глубину,

где мечты играют грустно

в незнакомую игру.

Тонут чувства и мгновенья

в бледных трепетных губах,

презирая смерть и тленье

страсть рождается в гробах.

Ужаснувшись, страх уходит,

и забытые черты

по застывшей крови бродят

в чреве мраморной плиты.

И в отчаяньи стремится

тело танец завершить,

чтоб успеть в объятьях слиться

и попробовать ожить.

Только быстро тают свечи,

дремлет ночь, уходит мрак.

Я замру до новой встречи,

обратившись в черный прах.

* * *

Не успеть мне забыть

долгожданные встречи,

не успеть полюбить,

и навеки сберечь их.

Эта небыль иль быль

второпях закружила

ветку странной судьбы,

что так быстро прожила.

И блестит образец

жизни громкой и тесной,

где убитый гонец

спит под мраморной песней.

Горек хлеб неземной,

и терзаются души,-

все случилось со мной:

все забыл, все нарушил.

* * *

Белая ночь полнолунных зеркал

словно причуды подводных цветов.

Я серебро в темноту опускал

там, где еще не скитался никто.

Белых судов уходил караван,

чтобы настигнуть объятья твои,

и одевались в просторный саван

Белые ночи и белые дни.

Скрыла от глаз твоих синяя тьма

танец ночной обнаженной луны,

и опускалась все ниже корма,

чувствуя властный призыв глубины.

А поутру на щеках облаков

вспыхнул букет полнокровной зарей,

пенистый след увлекал моряков

брызг золотистых веселой игрой,

было легко…