Прорыв осады

Даже не дослушав толком, Федор поднял руки.

– Ладно, Шеф, сдаюсь. Спецам отдавать Древо нельзя. Какие возможности не допустить?

– Прекратить отстрел, – невозмутимо напомнил тот. – Зачистить свидетелей. Уничтожить вещдоки, а в идеале и сами дела «интуристов».

Павел вздохнул. Ничего невыполнимого, но… Почему, спрашивается, любая локальная проблема отдела немедленно становится угрозой для цивилизации!?

– Вещдоки и дела я прощупаю, – проворчал Филиппыч. – На днях. Вы, пехота, больше в УВД не суйтесь, ваша забота – стрелки.

– Наша, – согласно качнул головой Федор. – Номера «Ровера» запиши, с него начнем.

– Могут быть липовые, – усомнился Семен, выбирая на столе Шефа листок почище.

– Могут. А что поделать?

Филиппыч поморщился и выдернул из письменного набора карандаш.

– Не надо ничего писать, – произнес Павел, и все посмотрели на него. Федор с открытым ртом, Семен с занесенным над бумагой карандашом. Шеф просто так. – Про поисковые кристаллы смарров Евгений Саныч правду сказал?

– Правду, – подтвердил Потапов и перевел взгляд на Филиппыча. – А ты, старый хрыч, почему не сообразил?

– Не старее, чем ты! – огрызнулся тот. – Почему, почему?.. Ты же сам уже полгода твердишь: «Работать по-земному, ограничиваться в спецсредствах!..» И потом, что значит не сообразил?

Шеф уставился на своего соратника, и постепенно взор его озарился пониманием:

– Так вот почему ты на первом этаже торчишь!

– Да, поэтому, – с напором подтвердил Семен. – К атлантам в спецхран без пропуска не пройдешь, а с ним – твои сисадмины сразу засекут. В котельной у самих ящеров пусто, как подмели все. Оставалось только гипербореев трясти.

– Ну и как? – деловито осведомился Павел. – Натряс?

– А то! Они в свое время целую коллекцию насобирали, воровали уж или покупали – не знаю. Но два шкафа, почти битком.

– Почему мне не сказал? – поинтересовался Потапов. – И аналитикам?

– Да потому что аналитики – одно название. Если уж гипербореи не смогли магию ящеров понять, куда твоим соплякам?

Шеф подумал еще секунду, потом решительно поднялся.

– Нам понимать не обязательно. Нам бы использовать… Показывай.

Дверь на этаж гипербореев была открыта, так же как утром, и видеть кромешную, совершенно необитаемую нынче тьму сразу за ее порогом было жутко. Несколько раз Павел уже переступал этот порог, но всегда в сопровождении кого-то из обитателей этажа. Причем в этом было не только недоверие, но и предосторожность. Землянин был уверен, что жители полярного континента как-то играют с пространством, и списать это ощущение на потерю пространственной ориентации в попытках не отстать от проводника, который терялся в темноте на расстоянии двух шагов, никак не удавалось.

– Возьми-ка вот, – произнес Филиппыч, поднимая с пола и протягивая Федору фонарь. – Не отставайте сильно. Не туда повернете и… Я там значки накалякал, так что строго по ним.

Сам он взял заранее оставленный у порога батареечный светильник. Включил, пробормотал тихо: «Ну, с богом, что ли?..» И шагнул вперед по коридору.

По самому обычному коридору. В ярко-белом свете фонаря выяснилось, что стены, оказывается, были покрыты дешевыми стеклообоями с побелкой. Дверь с надписью на четырех языках «Комната для переговоров» – единственная доступная для большинства выходцев из «светлого мира» – такая же дешевая пластиковая створка. И лишь потолок был темным под цвет зимнего полярного неба, с выключенными сейчас искорками «звезд» – единственного когда-то источника света.

Обычный коридор. Проще некуда. Даже скучно…

– Здесь вот по этой линии, – сообщил Филиппыч останавливаясь. – И к стеночке поближе, иначе не туда повернете.

Павел выглянул из-за левого его плеча. Федор – из-за правого. Впереди был все такой же коридор, только вдоль одной его стены по полу тянулась жирная виляющая линия, явно прочерченная маркером. На стене у начала линии имелась кривая рукописная надпись: «Влево 3 комн. Пуст. Потом кровать. Не ложиться!!!»

Павел в удивлении поднял брови и посмотрел на другую стену. Там было: «Вправо 2 перекр. Тройной. Оч. ветвится. Пока не ходить!!!»

Федор включил свой фонарь и посветил прямо. Луч, насколько хватало мощности, высветил все те же стены и черный потолок. Линия маркера на полу шагов через пять пропадала.

– Ну и где тут «налево» или «направо»? – процитировал Сергеев.

– Налево – это сюда, – сообщил Филиппыч и шагнул на линию. – По другой стороне коридора в такие дебри уйдешь! Я однажды… – Он опасливо покосился на Потапова, но все же закончил: – Еле вернулся я оттуда однажды. Там проходы и на обратном пути делятся, просто чудом угадал.

Павел не стал спорить. То, что в свое время у него отложилось в виде субъективных ощущений, Семен, похоже, сумел отчасти систематизировать. Что ж, вполне отвечает гиперборейской концепции живой ткани Мироздания. Живая – значит, подвижная. Ткань – значит, кроится и шьется…

Двигаясь по стеночке, Павел теперь видел, что на самом деле линия никуда не пропала. Однажды она раздвоилась, и побочная ветвь отвернула прямо в противоположную стену. Лаконичный рукописный комментарий гласил: «Закр. Надо лом.». Но Филиппыч продолжал двигаться по левой стороне коридора, а за ним и вся процессия.

– Далеко забрался, – проворчал идущий замыкающим Потапов. – И главное, все молчком. А если б сгинул тут с голоду?

– Ну не сгинул же. И потом я ведь помаленьку, по пять шагов…

– Вижу я твои пять шагов, – снова проворчал Шеф, но тут Филиппыч поднял руку, и остальные, упершись ему в спину, послушно затормозили.

– Вот здесь аккуратно, – произнес Семен. – По красненькой след в след…

По мере продвижения исследований Филиппыч совершенствовал систему маркировки. На полу теперь было аж четыре линии разных цветов. Выглядел этот перекресток совершенно дико: черная линия выходила на середину коридора и обрывалась, а вместо нее в обе стены веером стелились красная, желтая, синяя и зеленая. Сразу за перекрестком в шаге от конца черной линии поперек прохода стояла обещанная кровать.

Комментарии здесь были накорябаны прямо на полу, и обнадеживала только надпись у красной линии: «3 двери. Пусто. Кладовка». Остальные гласили: «Не ходить», «Нав. сортир», а на крайней зеленой даже: «Не наступать!»

Семеня по нужной линии, Филиппыч приблизился к левой стене и пропал. Павел моргнул. Потом еще. Но изображение в норму так и не вернулось.

– Спим, пехота? – донесся голос Семена из-за… чего-то. Свет от его светильника пробивался словно прямо через обои и ложился на пол косыми лучами.