Прости меня
Шрифт:
– Я скоро уеду, Ладушка...
– Спасибо вам за роскошный подарок.
– На что ты сердишься?
– Теперь не сержусь. Мне безразлично,
Глаза ее были полны снегом.
– Я скоро уеду. Очень далеко.
– И нашли меня, чтобы...
– Лада...
– В загадки со мной... Не понимаю... таинственный... подарки... Все говорят...
– Кто все? Не тот ли вихрастый школьник?
– Не смейте о нем говорить.
– Ладушка, ты мое письмо получила? Я был так далеко, так скучал и не мог к тебе.
– Опять неправда, - она подняла
– На конверте все печати здешние. В один день, - сказала она ледяным...
Вот как? Смеяться мне или что-нибудь рассказывать ей на мокром ветру? Кто посоветует? И зачем? Разве так не ясно?
Будь у меня другое настроение, может быть, я рассказал бы ей все до мелочей.
Но кому? Этой? Чужой?
Она вздрагивала. Мокрая в тонкой перчатке рука уходила от меня колючим ежиком.
– Ладушка, милая, - шепотом сказал я, - ты совсем продрогла. Ступай, мой хороший, домой.
В круглых своих очках он был, как филин, зорок и неуставаем. Я не видел его таким раньше. Он тянул меня за руку по широким лестницам, не очень осторожно входил вместе со мной в залы, шумел, пугая смотрителей, гонял меня по галереям висячих садов, колоннад и окон, развернутых на Неву.
– Ты хочешь меня похоронить в Ленинграде?
– спрашивал я, стараясь выдернуть руку.
– Проникнись, проникнись тем, что я тебе показываю, - шумел он.
– А сколько я должен проникаться? Месяц? Год? Сколько в Эрмитаже залов?
– Триста сорок пять, плюс подвалы...
– Вот видишь, а у меня день. Единственный день!
– Зачем ты приехал сюда с твоим днем?
– он сверкнул очками.
– Ты позвал меня.
– Я позвал! Я позвал! Но каким надо быть наивным, чтобы не понимать Эрмитажа, бедный ты, убогий человек! Эрмитаж это айсберг.. Он плывет огромный, потрясающе необъятный. Мы думаем, как он велик, и не знаем, что видим только малую надводную часть айсберга. Там под ногами, в подвалах, таятся глыбы сокровищ, немыслимых по своим размерам и богатству.
Я перебил его:
– Никак не думал, что айсберги начнутся в Ленинграде... Но ты пожалей меня, пожалуйста. Времени вот, - я провел пальцами по горлу.
– Ты меня заманил, ты меня верни таким, чтобы я не уехал с камнем за пазухой.
Мы стояли в просторном вестибюле главного подъезда. Ряды белых колонн манили в сияющие катакомбы дворца. Мраморные ступени позолоченных лестниц приглашали нас подниматься, подниматься и подниматься. В голубые, штофные, золотые, багряные, стеклянные, дубовые, палисандровые залы, подниматься до самых потолков, металлических, кованых и поэтому гулких от множества тихих разговоров и шагов.
– Ну ладно, - вздохнул он.
– Я позвоню, пришла ли Мария Семеновна... Тогда покажу тебе главное. Мы с ней уговорились.
Он, этот Археолог, был, по-моему, своим человеком в Эрмитаже. И скоро мы попали в зал, похожий своими размерами на городскую площадь.
Вдоль стен от пола до потолка стояли, как тома гигантской библиотеки, щиты с картинами великих и не очень великих мастеров. Дамы в кружевах и лентах, воины
в доспехах, нарядные щеголи с дорогими шпагами на боку, старики надменные в позолоченных рамах и камзолах провожали нас удивительными своими взглядами.Археолог махнул на них рукой, увлекая меня вниз по лестнице, прочь от любопытных старцев и щеголей. Мы наткнулись на дверь, похожую на дверь сейфа. Стальная, с мудреным замком, она распахнулась, и перед нами в свете лампочек сверкнуло золото.
Посуда, горящая на темном бархате, золотые короны, статуэтки, браслеты, пояса, клинки в алмазах, коробочки в изумрудах, полированное золото зеркал, подносы, похожие на зеркала, пудовая, сверкающая честолюбивая бесполезность.
– Вы находитесь в особой кладовой, - сказала нам высокая немолодая женщина, хранительница несметных сокровищ.
– Перед вами семнадцатый - девятнадцатый века. В соседнем зале античное золото и золото скифских погребений.
– Пещеры Аладдина!
– сказал Археолог поблескивая ставшими вдруг золотыми стеклами очков.
– Но мы взглянем сюда... Пойдем, пойдем...
Он опять махнул рукой на все это золото мира, как там, наверху, на чопорных дам и седых вельмож. Он увлек меня в каменную келью к небольшому столу на гнутых резных ножках.
Я увидел икону в дорогой, с бриллиантами оправе. Темная краска в лучиках трещин, золотой нимб вокруг склоненной головы святого, руки, молитвенно сложенные, деревянная коричневая доска.
– Погляди внимательно, - сказал Археолог таинственным подземным голосом.
– Поклонись ему, поклонись!
Я подошел ближе и наклонился над иконой.
Это была не икона. Маленький Христос, изображенный художником на древней доске, держал в руках игрушку: настоящий маленький вертолет с четырехлопастным ротором.
– Иконе много сотен лет! Она прислана к нам из Франции! торжественно вещал Археолог.
– Ее реставрируют, а потом вернут музею, где она хранилась.
– Ты уверен?
– спросил я.
– Научно доказано. Икона древняя. Написана задолго до Леонардо да Винчи, который оставил нам идею вертолета.
– Кто написал ее?
– К сожалению, других наводящих сведений пока нет и, кажется, не было.
– Мда-а...
– Чудо современной техники на древней церковной принадлежности в руках у бога! Тебя не поражает слияние несоединимого? Загадка происхождения? Тайна игрушки?.. Мир не видел ничего подобного на светских полотнах... Кто подарил богу вертолет? Не из древних ли церковных летописей-преданий взлетел он?.. Икона потрясает наши удобные привычные знания.
– Ты опять о пришельцах из космоса?
– Да... Но я мог сфотографировать ее и послать один только снимок тебе с моим клятвенным заверением.
– Значит, причина вызова не в ней одной?
– Конечно!
– Говори...
– Сомнения возникли у меня здесь, в Эрмитаже... Я убедил тебя в небесном происхождении твоих картинок. Я и теперь, как видишь, это доказываю. Но я не могу не сказать о том, что небесные передачи все-таки здорово перепутаны с нашими земными, телевизионными.