Просто будь рядом

Ева отключилась под конец третьего иннинга — Рорк еще удивился, как она умудрилась столько продержаться.

Он скомандовал включить свет на минимум — на случай, если она проснется, — и выключить экран. И, обняв ее, позволил себе рухнуть в сон.

* * *

Неподалеку, ближе, чем она думала, Айзек Макквин расхаживал по своей новой квартире. Все было весьма точно так, как он хотел и планировал, — цветы, обивка, материалы, планировка.

И все равно он чувствовал себя загнанным в клетку.

Эта сучка Даллас снова его засадит. Снова виной всему будет ее везение. И тотальная безмозглость этой тупожопой дуры Сильвии.

По крайне мере, она была мертва. Больше ни ее глупость, ни ее жалкие потребности его не побеспокоят. В чем-то от нее был толк, но придет время, он найдет ей замену. Кого-нибудь, в ком можно будет быть уверенным, кого не нужно будет обхаживать, обучать и направлять из-за решетки.

В этом было все дело. В своем выборе он не ошибся. Если бы не Даллас, он смог бы закончить ее обучение.

«В следующий раз все будет как надо», — думал он, вращая запястьем, чтобы бренди в бокале не застаивался.

Он по-прежнему контролировал ситуацию. Он ведь предвидел незапланированное развитие событий, разве не так? Конечно, если бы не идиотка Сильвия, у него бы сейчас для развлечения была плохая девочка Дарли. Ничто не стимулировало его так, как плохие девочки.

Макквин подошел к окну, взглянул на город, потягивая бренди и размышляя, сколько еще плохих девочек сейчас разгуливают по его улицам. Сейчас ему было достаточно одной. Всего одной.

Конечно, он мог найти себе одну. Ведь он настолько умнее, лучше, сообразительнее копов. Он мог бы взять ее, обновить свое новое жилище.

«Лучше не надо. Нет, лучше не надо, — напомнил он себе; он чувствовал, что сегодня он еще слишком устал, слишком раздражен. — Слишком, мать вашу, зол, чтобы нормально работать».

Придется ему обойтись бледным бескровным подобием видео.

Макквин поразмыслил об этом. Решил, что посмотрит запись и представит, каково будет заставлять Даллас смотреть ее вместе с ним. Так будет поживее.

Он решил немного перекусить. Какое-то время просто бродил по кухне, не в силах остановиться на чем-то одном.

«Такой богатый выбор, — думал он, — так много вариантов».

Это было глупо. Он силой заставил себя отбросить эту нерешительность, эту минутную слабость. Он в точности знал, чего хотел. Он всегда знал.

Макквин остановился на нескольких видах сыров, ягодах, аккуратно отрезал от багета несколько кусков, приглушив накативший легкий приступ страха этим уютным домашним занятием.

«Кухня мне нравится, — думал он, готовя себе бутерброды, — как тут все блестит, как все отполировано. На неделю-другую меня это развлечет».

Нет, правда, эта квартира была куда лучше. И план был куда лучше. Все вышло в точности так, как и должно было. В точности так.

Довольно скоро он уедет отсюда, а Даллас останется плавать в реке. Весьма досадно, что с Сильвией пришлось отступить от традиции. Как бы ему ни хотелось вернуться в Нью-Йорк, приходилось подумывать о совершенно ином поле деятельности.

«Что, если Лондон?» — думал он, неся еду на подносе в гостиную.

Ему всегда хотелось пожить в Лондоне. Макквин поставил поднос на кофейный столик, расстелил на коленях большую льняную салфетку. Провел пальцами по белоснежной гладкой ткани.

«Да, Лондон. Карнаби-стрит, Биг-Бен, Пикадилли…»

И лондонские розовощекие плохие девочки.

— Включить экран, — скомандовал он, примеряя британский акнент.

Звучание собственного голоса ему понравилось, он рассмеялся и продолжил изображать англичанина.

— Включить «Дарли».

Он продолжил покачивать в руке бокал с бренди, попробовал немного сыра и ягод. Оказалось, что при должном настрое бледное подобие тоже неплохо справлялось.

Тогда он твердо решил сделать фильм под названием «Ева Даллас». Он представил себе декорации, реквизит, освещение. Подумал, не написать ли диалоги для них обоих.

Ну разве не весело будет заставлять ее говорить его словами?

Ему прямо не терпелось начать снимать, А потом, после того как убьет ее, — просматривать, снова и снова.

21

Сон приснился ей перед самым рассветом. Она была заперта в темноте, вокруь были лишь шепоты и всхлипывания. Было холодно, очень холодно, а запястья и лодыжки, словно тиски, сжимали наручники.

Он был где-то рядом, и эта мысль кривым ножом страха врезалась ей во внутренности.

«Нет, только не так», — думала она, изо всех сил дергая за цепи.

Лучше умереть любым из тысячи других способов, но только не так, только не от его руки.

В комнату начал медленно просачиваться свет, красный свет, проглядывающий сквозь щели и трещины, размазывающийся по темноте, словно подтеки крови.

Оказалось, не видеть было лучше.

Они сгрудились вокруг нее, эти девочки с пустыми взглядами, полными отчаяния. Они сидели в ледяной комнате ее ночных кошмаров, смотрели на нее и дрожали от холода. У всех них было ее лицо. Лицо ребенка.

Она с удвоенной силой накинулась на цепи, скручивая, пытаясь порвать. Она услышала, почувствовала хруст треснувшей кости. Одна из девочек вскрикнула, все, как одна, схватились за руку.

— Это все неправда, это неправда. Это — сон.

— Он реален настолько, насколько ты сама его таким делаешь, — донесся до нее голос доктора Миры; она сидела, закинув одну хорошенькую ножку на другую, в глубоком синем кресле, как у нее в кабинете.

— Вы должны мне помочь.

— Ну конечно же. Я этим и занимаюсь. Итак, расскажи мне, что ты почувствовала, обнаружив себя в этом месте?

— Да какая, к черту, разница, что я почувствовала? Нам нужно отсюда выбираться!

— Так и запишем: злость, — безмятежно сказала Мира и отпила чая из фарфоровой чашечки. — Но я думаю, было и еще кое-что. Что еще ты почувствовала, кроме злости, Ева? Давай докопаемся до истины.

— Помогите нам! Вы же видите, им страшно.

— Им?

— Мне страшно. Мне страшно!