Псы войны

Поймите, сказал он им, я могу любить тех птиц в вышине так же, как все другое в жизни. Я не нуждаюсь в вашем милосердии.

Вскоре птицы пропали, он их больше не видел, и снова подкрался страх.

Мои пять чувств — это не я, подумал он.

Эта моя мысль — не я.

Если я пойду и долиною смертной тени… [110] Отставить!

В конце концов остались только рельсы. Этого достаточно, сказал он себе, могу обойтись и рельсами.

Из злости, из гордости он считал шпалы вслух. Сотни и сотни шпал. Когда ноги остановились, он опустил голову на винтовку и вцепился в сверкающий рельс сильной правой рукой.

110

Псалом 23: 4.

* * *

Дорога на юг и запад шла между желтыми холмами, на вершинах которых, подобно сказочным замкам, высились зеленые дубовые рощи.

Через час после восхода солнца они свернули к закусочной с черными шторами на окнах и тремя пыльными колонками перед ней. Конверс остановился и посигналил. Минуту-другую спустя появился старик с кобурой на поясе, залил им бак, а потом смотрел, как Конверс запускает двигатель, замыкая провода стартера.

— Здесь все совсем другое, — сказал Конверс, когда они вновь выехали на дорогу. — И не подумаешь, что совсем рядом может быть такое место, ну, откуда мы уехали.

Мардж вытерла нос уголком покрывала, в которое она куталась.

— Тебе хреново? — спросил Конверс.

— Не знаю.

— Ну, — сказал он, — тогда, значит, не совсем хреново.

Он настолько устал, что едва держал руки на руле.

Чтобы не заснуть, он продолжал говорить.

— Можно попробовать на юг, — сказал он, — тут до границы рукой подать.

Но за границу путь им был заказан. Если свернуть с дороги и ехать дальше по плоскогорью, они заблудятся в пустыне, на юге же, в пограничной зоне, мексиканцы потребуют предъявить документы на машину и везде налепят стикеров.

— Можно и на восток, — сказал он.

Но это направление годилось лишь на крайний случай — полтора дня по засушливой песчаной равнине.

— Есть у нас кто знакомый в Сан-Диего? — спросил он.

— У меня нет.

— Сан-Диего… эта идея мне нравится. Если доедем.

— Он ждет, что мы его подберем.

Конверс был уверен, что нет никаких солончаком, никакого железнодорожного полотна, которое пересекало бы шоссе. Это ясное, свежее раннее утро заставило его размечтаться о другой реальности, в которой нет мест подобным углам.

— Почему всякое дерьмо валится на мою голову? — спросил он Мардж. — Нравится мне это, что ли?

— Ты справляешься.

— Справляюсь? — разозлился он. — Как я ненавижу такие разговоры, ты бы знала.

— Извини, — сказала Мардж.

— Когда бомба упала на Хиросиму, мой отец работал в «Двадцать одном» [111] . — (Мардж передернуло, и она от вернулась к окну. Она уже не раз это слышала.) — Когда он пришел домой, то спрятал от меня газеты. Никогда не говорил мне об этом. Берег меня.

111

«Двадцать одно» — популярный нью-йоркский клуб и ресторан, расположенный в доме 21 по 52-й Западной стрит. Открылся в 1922 г., на этом месте и под этим названием — с 1929 г.

— Какой заботливый, — сказала Мардж.

— Да, заботливый. И очень впечатлительный. Он не видел, как горящая деревня освещает затерянную вьетнамскую долину, не видел атаки штурмовиков на бреющем. Как и его отец. Он и не представлял, что возможно подобное.

— Повезло ему, что вовремя умер, — заметила Мардж.

— Говорят, мир катится к концу. Потому, мол, и такая всюду жопа.

— Мечтать не вредно, — сказала Мардж. — Мир просуществует еще миллион лет.

Услышав о миллионе лет, Конверс едва не заснул за рулем. Он вовремя спохватился и удержал машину на дороге.

Чем дальше они ехали, тем ниже и выжженнее становились холмы — вскоре пропали и дубы, и желтая трава. Наконец по обеим сторонам шоссе потянулась плоская земля с торчащими кое-где мескитовыми деревьями и почернелыми кустиками, уходящая на север к бурым отрогам гор. Дальние хребты, крутые, с острыми вершинами фантастических форм, которые придал им ветер, образовывали зубчатую линию горизонта. Через несколько миль они подъехали к узкоколейке, пересекавшей шоссе. Рельсы уходили на север, в пустоту, к горам.

Конверс остановил машину и выбрался наружу. Вокруг не было ни души, и ни единой машины впереди или позади. Он оперся локтями о квадратный капот и уронил голову.

— Прислушайся, — сказал он, когда снова поднял голову, — это невероятно.

Мардж нетерпеливо мотнула головой.

— Что невероятно? — спросила она почти с мольбой.

— Тишина, — ответил он. — Приходит из ниоткуда и уходит в никуда.

Мардж выбралась тоже и посмотрела вдоль рельсов:

— Он идет где-то там.

— Я не верю в это, а ты?

— Верю, — сказала она.

Конверс забрался обратно в «лендровер».

— Тогда ладно. Поехали, заберем его.

Она подошла к машине и с жалостью посмотрела на него.

— Слушай, — сказала она. — Ты давно уже мог выйти. Ты сидел за рулем… мог бы заехать на автобусную остановку. Мог бы остаться на той заправке.

— Не шути со мной, — ответил Конверс. — Посмотрим, там ли он. Все равно больше нечем заняться.

Она села в машину.

— Дурь будет у него.

— Осмелюсь сказать, что, видимо, будет. То-то радости, да? Заодно и приложишься.

— Не знаю еще.

— Смех, да и только, — сказал Конверс. — Ты должна знать, хочешь ты слезть или нет. Все это про себя знают.

— Да, хочу.

— Просто поговори со мной немного, чтобы я не уснул, большего я не требую.

Он старался держать «лендровер» как можно ближе к рельсам. Машину подбрасывало на, казалось бы, незначительных неровностях почвы. Шоссе позади скрылось из виду; они мчались вперед, объезжая черные обломки породы и кусты с хлесткими ветками, побуревшими от креозота.

— Ты хочешь слезть с иглы и хочешь подобрать его.

— Должна, — поправила она.

— А разве не хочешь?

— Дело не в хотении. Мне это необходимо.

— Значит, мы уже на уровне зачаточной нужды, — проговорил Конверс. — Там и обоснуемся. Там — клёво.

Мардж нетерпеливо взглянула на него:

— Я говорила, что ты не обязан ехать. Что с тобой?

— Устал я.

В машине было очень жарко. Конверс расстегнул рубаху.

— Господи, какой ты нудный, — сказала она. — Стал.