Пучина

Две недели спустя, через восемь месяцев после того, как я вышел на разведку, я вернулся в "Очарование" и был арестован. Хоть я и доказал, что открыл несколько рок, берега которых богаты сирингой, и что я не повинен в бегстве Хуана Муньейро и его партии, меня приговорили к двадцати розгам в день, а раны и ссадины посыпали солью. После пятой порки я не мог подняться на ноги, тогда меня стащили на рогоже к муравейнику; я собрал остаток сил и побежал. Это немало распотешило моих палачей.

И вновь я стал Клементе Сильвой, дряхлым и жалким каучеро.

Время растоптало мои надежды.

Лусьяно минуло девятнадцать лет.

В эту пору случилось знаменательное для меня событие: на каучуковые разработки приехал французский ученый-натуралист; мы прозвали его "мосью". Сначала в бараках толковали, что он прислан крупным музеем и каким-то географическим обществом, затем прошли слухи, что его экспедицию оплатили хозяева каучуковых разработок.

Так оно, видимо, и было: Ларраньяга дал ему провиант и пеонов. Я слыл опытным румберо, меня сняли с работы на реке Кауинари и велели показывать французу дорогу.

Я шел сквозь чащу, прокладывая путь мачете; за мной шествовал с вереницей носильщиков мосью, изучая растения, насекомых, смолу деревьев. Вечерами, в торжественном безмолвии песчаных берегов, он наводил теодолит на небо, ловя в него звезды, а я, стоя около аппарата, освещал линзу электрическим фонарем. Мосью говорил мне на ломаном испанском языке:

– Завтра пойдешь в направлении вот этих звезд. Запомни хорошенько их положение и не забудь, что солнце восходит вон там.

А я с гордостью отвечал ему:

– Я еще со вчерашнего дня чутьем определил это направление.

Француз был человек добрый, хотя и замкнутый. Наш язык доставлял ему много затруднений, но со мной он был всегда дружелюбен и сердечен. Он удивлялся, как это я хожу по лесу босиком, и дал мне сапоги; он сочувствовал мне, видя, что язвы не дают мне покоя, что лихорадка треплет меня, делал мне какие-то впрыскивания и никогда не забывал оставить мне в своем стакане глоток вина и скрасить мои вечера сигарой.

Первое время он, казалось, не замечал рабского положения каучеро. Да и как он мог подумать, что сеньоры, холопскими улыбками и медовыми речами встретившие его в "Водопадах" и "Очаровании", бьют, преследуют и калечат людей? Но однажды, когда мы шли долиной Якурумы, где пролегает старая дорога, соединяющая покинутые в лесном безлюдье бараки, француз остановился осмотреть дерево. Я подошел, вынимая по привычке фотографический аппарат и дожидаясь распоряжений ученого. Кора гигантского сиринго, искалеченная с обеих сторон каучеро, была покрыта рубцами и наростами, затвердевшими, как язвы волчанки.

– Сеньор хочет сфотографировать это дерево?

– Да, меня интересуют эта иероглифы.

– Что это - угрозы, вырезанные каучеро?

– Очевидно; вот что-то вроде креста.

Я подошел и с тоской узнал свою прошлогоднюю надпись, искаженную наростами коры: "Здесь был Клементе Сильва". С другой стороны дерева я увидел слова:

"Лусьянито, прощай, прощай!.."

– Ах, мосью, - прошептал я, - это я вырезал.

И, прислонившись к дереву, я заплакал.

С тех пор я впервые обрел друга и покровителя. Ученый сжалился над моими несчастьями и предложил выкупить меня у хозяев, оплатив счета за меня и за сына, если он еще был рабом. Я рассказал ему об ужасной жизни каучеро, перечислил мучения, которые мы переносили, и, чтобы доказать ему правдивость моих слов, я подтвердил их вещественным доказательством.

– Сеньор, скажите, кто больше вытерпел: это дерево или моя спина?

Я поднял рубаху и показал ему рубцы на спине. Минуту спустя я и дерево позировали перед кодаком, запечатлевшим на пластинке наши раны, из которых, ради интересов одного хозяина, проливались два разных сока: каучук и кровь.

С этих пор объектив фотоаппарата заработал неустанно и в открытую: разоблачая грязные дела надсмотрщиков, он воспроизводил все фазы нечеловеческих страданий, которым подвергались пеоны. Я не переставал предупреждать натуралиста о грозившей ему опасности, если хозяева узнают о том, что он делает, но ученый бесстрашно продолжал фотографировать раны и увечья.

– Эти преступления позорят человеческий род, - твердил он, - и они должны стать известными всему миру, правительства должны положить им конец.

Он послал письма в Лондон, Париж и Лиму, подтверждая свои разоблачения фотографиями. Много воды утекло, а никаких перемен не наблюдалось. Тогда француз решил пожаловаться здешним хозяевам; он собрал документы и послал меня с письмами на "Водопады".

Там я застал одного Барчилона. Не успел он заглянуть в объемистый пакет, как тут же велел отвести меня в контору.

– Где ты достал кожаные сапоги?
– завопил он, оглядев меня.

– Мосью дал мне их вместе с этой одеждой.

– А где же остался этот бродяга?

– Между реками Кампуйя и Лагарто-Коча, - солгал я.
– Около месяца пути отсюда.

– Чего ради этот проходимец вредит нашему предприятию! Кто дал ему разрешение фотографировать людей? Какого черта он подбивает на бунт пеонов?

– Не знаю, сеньор. Он почти ни с кем не разговаривает, а если и заговорит с кем, то никто его не понимает...

– А зачем он предлагает нам продать тебя?

– Это его дело...

Разъяренный Барчилон вышел на порог и стал разглядывать на свет фотографии.

– Негодяй! Это твоя спина?

– Нет, сеньор! Нет, сеньор!

– Разденься до пояса сию же минуту!

И он рывком содрал с меня фланелевую блузу и рубашку. Меня прохватила такая дрожь, что Барчилон на мое счастье не мог сравнить мою спину со снимком. Он схватил ручку с письменного стола и бросил ее в меня; перо вонзилось мне в лопатку. По спине потекли красные струи.

– Убирайся вон, свинья, ты замараешь кровью пол!

Он отшвырнул меня к перилам террасы и схватился за свисток. С раболепным видом подбежал надсмотрщик по прозвищу Удав. Меня допрашивали о тысяче вещей, но я отвечал уклончиво. Уходя, хозяин приказал:

– А ну-ка, подтяни кандалами сапоги Сильве, а то ему в них слишком просторно.

Так со мной и поступили.

Как мне потом сказали, Удав отправился в путь с четырьмя людьми передать французу ответ.

Несчастный ученый так и сгинул в сельве.

Следующий год был богат надеждами для каучеро. Не знаю, каким образом в сирингалях и бараках стал тайно ходить по рукам экземпляр газеты "Фельпа" 1, [1 Фельпа - нагоняй, взбучка (исп.).] которую издавал в Икитос журналист Сальданья Рока. Его статьи клеймили преступления, совершавшиеся на Путумайо, и требовали справедливости к нам. Помню, листок этот был потрепан и зачитан до дыр; на разработках реки Альгодон мы склеили его жидким каучуком, и он путешествовал от просеки к просеке, спрятанный в бамбуковой рукоятке топора.