Пусть все горит

Однако эта горячая ванна также знаменует начало долгой ночи и наступление следующих трех недель в его спальне. Я вытираюсь полотенцем, надеваю свою ночнушку, ночнушку его матери, и завязываю волосы в маленькое полотенце. Втаскиваю себя наверх и сажусь на край его кровати.

Телевизор затихает. Я слышу шаги.

Глава 5

Я высушиваю волосы полотенцем его матери.

Он моется в ванной внизу. Я слышу, как вода сливается в поля, в дамбу, а оттуда в море. Открываю бельевой шкаф его матери, достаю свежую белую простынь и еще одну, самую старую, почти прозрачную, как муслиновая марля. Я встряхиваю ее в воздухе и даю аккуратно упасть на постель.

Ему понадобится его особенное полотенце. Кладу его на правой стороне кровати, пока Ленн чистит зубы. Плюется. Полощет горло. Я слышу, как смывается вода в унитазе и скрипит первая ступенька.

– Хорошо вану приняла, да?

Он почти не произносит букву «н» в слове «ванна». Кто-то тянет эту «н», «ваннна», кто-то просто говорит «ванна». Я, например. А он говорит «вана». Если б можно было говорить это слово вообще без буквы «н», он бы так и делал.

Я киваю и стягиваю свою ночнушку. Ночнушку его матери, через голову.

Он смотрит.

Я смотрю прямо перед собой.

Ложусь на кровать и натягиваю на себя тонкую хлопковую простыню таким образом, чтобы она закрывала меня от пупка и выше. В некоторой степени это самое страшное. Ожидание. Потому что именно оно выставляет в полный рост, словно парус на прогнившем корабле, страшную правду. Меня не спрашивают. Ни капельки. Первую дюжину раз я сопротивлялась. Первую сотню. Я брыкалась и молила, я била его. Царапала его толстую шкуру и кусала так сильно, что как-то раз он подпрыгнул от боли. Я не могу сказать, что он прибегает к насилию, но Ленн всегда берет то, что, по его мнению, ему причитается, и делает это по-своему ужасающе мягко.

Я жду под простыней. Комнату освещает единственная лампочка под потолком, а я лежу и смотрю сквозь простыню на то, как он смотрит на меня. Ленн раздевается, складывает джинсы, носки и рубашку и кладет их рядом с бельевым шкафом. Он не сводит с меня глаз.

Под простыней я поворачиваю голову направо. Это превратилось в рефлекс, выученный костыль, который помогает мне пережить этот невыносимый кошмар. Вся моя жизнь – это строительные леса из таких вот костылей.

Планирует ли он такие вечера? Думает ли обо мне? Мне противно от одной только мысли, что я могу оказаться в его фантазиях. Я хочу, чтобы его разбил инсульт, стоит ему только подумать обо мне.

По коже на ногах ползут мурашки.

Он подбирается ближе, и я чувствую, как его бедра прижимаются к моим ступням, как скрипит кровать и прогибается матрас.

Я превратилась в мраморную статую самой себя, такую же неподвижную и безжизненную. Такую же холодную.

Закрываю глаза и ввожу себе то, что называю мысленной эпидуральной анестезией. Это все, что я могу сделать.

Тело от пупка и выше – мое и только мое. Это я. Все остальное – это не я. От пупка и выше я принадлежу самой себе, я могу думать что хочу, и быть кем захочу. Все, что покрыто простыней, простыней его мамаши, это я.

Мысленно пытаюсь вернуться домой. К выходным, когда родители готовили для нас целый пир. Мы с братом и сестрой садились за стол. К нам могли заскочить соседи, коллеги мамы, может, тети и дяди, приходившие без приглашения. Застолье было невообразимым. Настоящая мозаика оттенков, соусов и пряностей. На столе стоял каждый возможный вкус. Я пытаюсь вспомнить запахи, вкус пряностей и бульон с лапшой. Фрукты. Однако от моих вкусовых рецепторов не осталось и следа, словно язык превратился в дубовую кору, которую полируют каждый вечер.

Ленн заползает на кровать.

Под его весом я проваливаюсь в матрас.

В моих мыслях Ким Ли сейчас в Манчестере, веселится с друзьями, а может, даже сидит на свидании. Они берут Pho на компанию (если он есть), свежие спринг-роллы и запивают это ледяным пивом прямо из бутылок. Кругом стоит смех, и сестренка может говорить что угодно, строить какие угодно планы на будущее.

Его рожа почти у моего плеча, и я чувствую запах мыла сквозь простыню, но ментальная анестезия делает свое дело. Я не позволю этому со мной случиться. Я ничего не могу поделать с остальным своим телом, но выше пупка я принадлежу себе, и прямо сейчас я нахожусь в другом месте. Эта тварь заплатит за свои поступки. В этой жизни или в следующей.

Мы с сестрой думали, что будем работать в магазинчике, по крайней мере, так договорились наши родители. У нас будет агент, который приходил бы раз в месяц нас проведать. Ну и вздор. Нам сказали, что расходы на переезд будут большими, мы это знали. К тому же расходы на проживание в дальнейшем, но нас твердо заверили, что мы будем работать в магазинах и останемся вместе.

А затем нас прямо из контейнера отвезли на первую ферму.

Мы работали по двенадцать часов с одним выходным в неделю. Жить приходилось в деревянном сарае. Но у нас был душ и туалет, неплохая еда и нам платили. После расходов на жилье, процентов и разных сборов оставалось немного, но каждую пятницу нам приносили по конверту. Раз в неделю нам давали выходной. Но самое главное, мы были друг у друга. Это было в самом начале. А затем настал день, когда они увезли Ким Ли и продали меня Ленну.

Он скатывается с меня, и кровать заходится ходуном. У него не получается кончить со мной. Просто не выходит. Ему надо слезть и закончить дело самостоятельно, вот тут ему и пригождается полотенце. Я считаю это небольшой победой, пусть и пустой, олицетворение пирровой победы.

И затем все заканчивается. Мысленная анестезия прекращает действовать, и я снова забираю себе нижнюю половину моего тела. Ерзаю на кровати, а Ленн все еще лежит рядом со мной, скрючившись в позе эмбриона, пока я надеваю свою ночнушку. Выхожу из комнаты и хватаюсь за перила, ковыляя вниз по лестнице в ванную.

Меня тошнит. Как всегда. Просто наизнанку выворачивает.

Я держу дверь в ванную открытой, потому что таковы правила. Но сейчас он не выйдет из комнаты, он всегда так делает. По крайней мере, у меня есть немножко времени. Момент относительного уединения. Я моюсь. Наверное, надо увеличить дозу до двух третей таблетки для лошадей, или свиней, или коров, или для кого там еще эти таблетки. Такая самоосознанность для меня чересчур. Мне нужно сильнее отвлечься. Больше притупления. Завтра я попрошу у него.

Сиденье туалета обжигает холодом, а пол, покрытый линолеумом, мягкий и бугристый. Дверь открыта, но он не спустится. Сейчас относительно безопасно. Ленн останется в комнате, свернувшись в клубок и держа в руках свое маленькое полотенце. Я опускаю глаза на ступни. Правая лодыжка распухла, и пальцы глядят на ванну, вместо того чтобы смотреть прямо перед собой. В доме не слышно ни звука. Здесь нет электрического бойлера, как было у нас дома. Никакого кондиционера. Все покрыто гробовой тишиной, затерянное в одиночестве равнины.