Путь дурака

Не убедительно ты пиздел, поэтому бандиты тебя уже давно бы прирезали или еще чаво, – весело сказал Гну. – Так что давай, лучше учись сталкинг играть.

Ага, – промямлил Муд, еле оправляясь от шока.

Пошел нахуй, не сдано, голодай, - разбесился Нандзя.

«Фу ты, ну ты, опять обосрался, заебло меня это дело, если честно, - обиделся про себя Мудон.
– Так, сколько там дней еще осталось, - стал он считать деньки, - сегодня, кажется, я тут второй день, наверное, еще дня три-четыре мучить будут, а с какого перепугу все это мне надо. Ну ладно, как-то надо продержаться еще три дня и потом все - буду строить план побега».

Жопа, страус, рожа, - вдруг прозвучала команда. Все так и охуели. Как по отдельности эти команды делать они знали, как две вместе – тоже, а вот как три сразу - такого еще не было. Все как тараканы стали туда сюда бегать, пытаясь придумать куда руки, ноги, то ли в жопу, то ли за голову. И Мудя оказался самым сообразительным: пробрался к самому большому пространству около стены, прилепил туда свой зад, потом поставил локти на пол, голову поместил между предплечий и, корячась, стал пытаться еще сделать рожу. Другие последовали его примеру, и тут началась борьба за место у стены. Гурун с Вонью Подретузной стали толкаться своими булками, кто вперед прилепится к стене, а Синильга, не соображая, что к чему, прижала свою задницу к наваленным матрасам и стояла довольная.

Синильга, проснись, ты серишь, жопой-то нужно прислоняться к стене, - глумился Гну, и все заржали.

Э, блядь, точно, - очухалась Синильга и ринулась искать стену, но стена вся уже была занята. Тогда она стала пытаться подлезть под кого-нибудь.

Пошла нахуй, - огрызнулась чу-Чандра, когда Синильга стала поверх нее залезать на стену и сломала «страуса» и «рожу» чу-Чандры, которых она только-только умудрилась каким-то чудом сделать.

Все, Синильга последняя, - объявил Сантоша, быстрее ставьте ей пендели. И все радостно стали проставлять пендели Синильге. Первой подбежала чу-Чандра и с обычным для нее азартом хуякнула по объемной заднице Синильги, но видимо не сильно, так как Синильга даже не вскрикнула, но про себя затаила обиду на чу-Чандру: «Ах ты, уродина, ну, ничего, когда будем пендели тебе проставлять, я посмотрю как ты попляшешь».

Эй, Синильга, а где спасибо, тебя что, мама вежливости не учила?
– взбесилась Ксива, - а ну, чу-Чандра, дай ей еще разок, научи правилам хорошего тона.

Рада стараться, - отчеканила чу-Чандра и со всей дури как въебала по заднице своей давней подружки.

Спасибо! – кое-как выдавила Синильга, - корова, блядь! – не могла она сдержаться.- Смотри, куда бьешь, надо в мягкое место.

Что, не нравится?- ехидно спросила Элен, - Давай, привыкай, а указывать будешь пьяному бомжу, когда он будет ебать тебя в разные дыры.

Ы-ы-ы- -заныла Синильга. И пока она ныла, все остальные тоже стали давать увесистые пендели. Мудон долго думал: «Блядь, как же мне сейчас ей ебануть, вроде сильно-то не хорошо, мама говорила, девочки слабые, их бить нельзя, а если слабо пну, то залажают, опозорюсь, тоже что-то не охота. Надо как-то так ебнуть, чтобы все чики- пуки было. Хуякс, и Мудон промахнулся и попал прямо по ляжке.

А-у-ы-ы, - взвизгнула Синильга.

Ну, еб твою мать, Мудя, ушуист ты хуев, даже в жопу попасть не можешь, - обосрала его Ксива.

«Эх, блядь, опять не удалось быть крутым, - опечалился Мудило, - а в прочем за это время мне это и не удавалось, наверное, здесь этого и не бывает, да тяжко мне, так могу совсем забыть, что я Великий».

Горячий стул

Вечером состоялся «горячий стул» для святой парицы – Синильги и Нарады. Все сели полукругом в зале, а эти двое заняли почетные места напротив.

Сейчас вам надо безжалостно ругать Синильгу с Нарадой за все их говно и мерзость перед Богом, - выступила вперед Ксива. – Кто проявится, получит двойную порцию на ужин.

Все стали набрасываться на двух дураков, матеря их, на чем свет стоит.

Вы, уебки, вы че нихуя не всасываете! – орал Гурун. – Нарада, сколько можно титьку сосать?!

Ты, Синильга дура, сколько можно сидеть с этим ублюдком?! – разошлась Вонь Подретузная.

Эй, вы, два говноеба, вы че, бля, Бога бесите, нахрен! – пытался не отставать Мудила, хотя ему было не по себе от этого, потому что он сам был таким же уебищем, как и Нарада, засев в семейке. Он ставил себя на место слабого, как учила ебанутая мамаша, и от этого не мог разбеситься по-человечески.

Слабо вы че-то ругаете их, – презрительно сказала Ксива. – Вам че, их жалко, что ли? – обратилась она ко всем.

Вы посмотрите на них! – заорала Элен. – Вы видите, в кого они превратились, мать вашу так!!! Их спасать надо, а вы, блять, их жалеете! Вы че, хотите потакать этой их поебени?!!!

«Но-о, в натуре, - подумал Мудерь, - Синильга была такой яркой, активной, агрессивной, сочиняла заибатые песенки, скакала как чумная, была жизнерадостной и творческой, а теперь ее не отличишь от бомжихи – с облезшими патлами, впавшими щеками и с фингалами вокруг глаз. Нарада выпил из нее все соки, натуральный вампир. А сам он в кого превратился? Был первый парень на деревне, умно так всегда пиздел про просветление, про Гуру, я всегда брал с него пример… А теперь это – жалкий ублюдок, больше похожий на истеричку, чем на идущего духовным путем рулонита».

Нарада сидел и обтекал, а Синильга, скосив глаза, впала в какой-то новый неизвестный вид транса.

Ентот незабываемый «горячий стул» шел аж два, если не больше, часа, в течение которых их внутрисямейныя, в жопу, отношения Нарады и Синильги разложили по косточкам, т.к. все тут нехило рубили в эзотерической психологии, особенно, Гурун, слывший в те времена бытовым психологом. И они уже оба ревели, шо две коровы, навзрыд, то ли от жалости, то ли от раскаяния. Все уже выдохлись от непрекращающегося ора и уже не нападали так злобно, а просто пиздели с глубокой горечью, делая последние попытки втемяшить хоть каплю истины в две бессмысленные тыквы. Больше обращались к Синьке, потому как енту дуру еще можно было успасти, а вот Нарада мох спастись, токмо, если бы Синильга сама бросила яго, и яму ниче не оставалось ба делать, ях принять свою обгаженную усудьбу.

Ты, дура, как же ты нихуя не поймешь, что это бомж рядом с тобой сидит?! – говорила Элен. – Че ты проецируешь на него свою мамкину хуйню? Ты че не видишь, что это ничтожество?!

Не зна-аю… - ныла Синильга, размазывая по харе сопли.

Не зна-аю, – передразнила ее Элен. – Вот, блин, два уебища! Вы же не можете друг друга любить, как вы этого не поймете!!! Синильга, ты слышишь? За что ты его любишь? За то, что он тебя периодически душит? Хуярит по морде? Ограничивает? Не дает заниматься творчеством? За это ты его любишь, да?

Не-ет, – промямлила Синильга.

Вот дура! – не выдержал расчувствовавшийся Гурун, с участием глядевший на рожу неудавшейся певицы. – Синюшка – пизда как раскладушка!

Ну, ты понимаешь, что вы не умеете любить? – спросила Аза.

Монахи в монастырях по 40 лет учатся любить, а вы…, - презрительно бросила чу-Чандра, пытаясь показаться жутко вумной.

Мудила отмалчивался, ях партизан, потому шо думал тока о том, ях бы ему самому не угодить на ентот «стул». Его тупой ебальник выражал хуй знаить че.