Путь дурака

Так-то уже лучше, - одобрительно сказала Пухлорожая, радуясь, что Нарада хоть что-то начинает осознавать.

Ну, все, давай, сдавай экзамен, - сказала Решето Нараде, когда они выбежали на песчаный берег моря.

А что я должен сдавать? – спросил он.

Давай, рассказывай про себя какую-нибудь самую гадкую историю.

Нарада напряг свои тупые мозги, пытаясь вспомнить какую-нибудь историю. И, выбрав наименее безболезненную для своей ложной личности, начал бубнить:

Ну, однажды в первом классе я пернул при всех и весь класс надо мной ржал, а мне было очень стыдно. Вот!

Это что, весь рассказ? – спросила Решето, на бегу подбирая с берега красивые ракушки.

Ну-у-у-у, да, - замялся придурок.

Ни хуя, не отмажешься. Это тебе слишком легко было рассказать, - заметила Пухлорожая, - давай рассказывай что-нибудь очень гадкое, что ты никогда никому не рассказывал.

Нарада, тяжело вздохнув, стал снова в своей памяти перебирать разные жизненные ситуации, которые происходили с ним.

«Помню, как меня все пиздили в школе, чморили, издевались, - вспомнил он про себя, - но нет, это я не буду рассказывать, а то вообще меня залажают, че я, дурак что ли так позориться перед всеми», - и снова стал вытаскивать из архива памяти более безобидные ситуации.

В детстве я был очень закомплексован и боялся даже звонить по телефону, поэтому мама всегда звонила моим одноклассникам и спрашивала за меня уроки.

Не-е-е, это тоже не то, - снова обломили его самки.

Так Нарада еще рассказал историй пять, которые не были приняты и, в конце концов, Решето разбесилась.

Ты, урод, заебал уже мозги пудрить. Хули ты тут на отъебись рассказываешь. Никому не нужна твоя показуха, это серьезная духовная практика на растождествление со своей ложной личностью, а ты упорно держишься за свое говно. Короче, если ты сейчас не рассказываешь нормальную историю, то тебе придет пиздец, три дня будешь голодать, - разбесилась она, пизданув дурака со всей дури кулаком между лопаток так, что тот, окосев, чуть не взлетел. Зацепившись за самый страшный для него образ голодовки да еще и три дня, он готов был скорее сдохнуть, чем остаться без хавала. Потому страх остаться без еды мобилизовал в нем силы, ослабив болезненное отождествление с ложной личностью, и Нарада, скрипя хуем и сердцем, стал нехотя рассказывать, буквально рожая каждое слово.

Ну, хорошо, хорошо, я расскажу. Когда мне было лет семь, у меня был кореш на год старше меня. Мы часто вместе с ним играли, гуляли, ходили друг к другу в гости, вообще очень много времени проводили вместе. Я помню, что в то время я часто стал ощущать желание теребить свою письку и при любой удобном случае засовывал руки в трусы и занимался любимым делом.

Так, так, это уже поинтересней, - оживились самки.

Увидев одобрение, Нарада слегка расслабил булки и уже с неким азартом продолжил свой рассказ.

– Потом, когда нас воспитатели водили в душ, мне стало интересно рассматривать письки других пацанов, и мне все чаще стали сниться сны, где куча голых пацанов мацают друг друга. Тогда я решил попробовать по-настоящему. И однажды рассказал своему другу об этом желании. И ему тоже понравилась эта идея. С тех пор это стало нашим любимым занятием. Мы уже не играли в обычные игры, а залазили на чердак или прятались в кустах и ебли друг друга в жопу, отсасывали у друг друга. Вот, - гордо закончил Нарада, внезапно ощутив себя героем от того, что самки так бурно реагировали на его рассказ.

Фу, блядь, да ты, оказывается, настоящий педик, - воскликнула Пухлорожая, - да, не зря тебе дали такую позорную кликуху, Нарада - в этом ты весь. Ладно, на порцию каши ты заработал, - подытожила Решето, с отвращением посмотрев на Нараду.

Без малейшего осознания, без какого-либо состояния стыда, горечи за свое ничтожество, но полностью сконцентрировавшись только на порции каши, Нарада на радостях побежал к себе в ПМЖ.

Нажравшись до отвалу, Нарада решил прогуляться к морю. Наблюдая за красивым танцем белых чаек, он погрузился в размышления: «Никогда бы не подумал, что кому-нибудь расскажу про то, как я пидорасил. Так бы и жил с этим грузом. А сейчас рассказал, и так легко на душе стало, как будто тонна цемента упала с плеч. А ведь каждый человек какие-то события, произошедшие в его жизни, считает самыми сокровенными или постыдными, которые он никому не рассказывает, например, как его били, позорили, насиловали, унижали. Поэтому жизнь такая тяжелая и мрачная. Ведь весь этот негатив, груз обиды, самосожаления, чувства несправедливости, получается, человек всю жизнь носит внутри, сам себя уничтожая. Кошмар! А у меня сейчас такой великий шанс избавиться от себя самого, от своей ложной личности и стать чистым, как ребенок. Так это же и есть практика пересмотра. Только Кастанеда и Тайша Абеляр каким-то хитровыебанным способом ее делали, что-то писали, дышали, поэтому все это очень долго и медленно происходило, в течение долгих лет. А я за одну пробежку смог почувствовать, сколько энергии ко мне вернулось из прошлого. Здорово!».

Вечером в ПМЖ пришла Ксива:

Хули ты, урод, развалился, - заорала она, увидев, что Нарада среди белого дня как последний бомж валяется на грязном полу сверху кучи вонючих шмоток.

А? Что? Где? – вскочил урод, еле продирая зеньки и вылазя из-под груды тряпок, как собака из помойки.

Свинья, ты сделал себе уже картонную юрту?
– бесилась жрица, с отвращением смотря на бомжа.

Еще не-е-е-т, - забито ответил Нарада, вжав голову в плечи и натянув свой поносный беретик на глаза, вцепившись в него грязными пальцами, боясь получить пиздюлей.

Какого хуя не выполняешь задание, быстро отжиматься и объяснять, - рявкнула Ксива, еле сдерживая свою ярость.

Длинное несуразное тело встало, оперлось об пол руками и носками ног, выпятив костлявую задницу кверху и, еле сгибая руки в локтях, стало имитировать отжимания.

Это че за хуйня, а ну, опусти зад, - напала Ксива, ебнув Нараду грязным ботинком по заднице. Удар оказался сокрушительным, и говноед рухнул на бетонный пол, прижав свои яйца.

А-а-а-а, - заорал он от боли.

А, ну не орать, - пресекла его Ксива, - быстро встал и продолжил отжимания.

Корчась от боли, Нарада снова встал на руки, перекрещивая ноги.

А, ну, быстро встать на кулаки и на пол, - скомандовала жрица, увидев, что дурак ловко пристроился на мягкой куче, - а теперь давай рапорт, что ты будешь делать.

Сегодня я пойду по супермаркетам и буду выпрашивать картон и сделаю из него себе юрту, - кряхтя и заикаясь, сказал Нарада.

И не дай Бог, свинья, сегодня не выполнишь это задание, будешь делать часовую разминку и сутки голодать, - стала гонять ему «страшные» образы Ксива.

Нет, нет, пожалуйста, не надо, я все сделаю, - заныло ничтожество.

Ленивая свинья, говно, блядь, ничего не можешь делать, только все из-под палки, - с презрением бросила ему жрица.

Пробуждающие, жесткие и, главное, очень полезные практики по уничтожению ложной личности продолжались, не давая Нараде ни малейшего шанса полностью заснуть в своем дерьме.

«Вот идиоты, на себя бы посмотрели, - обижался и бесился он, вместо того, чтобы отслеживать свои реакции и менять их, - кто они вообще такие, они же сами не совершенные, почему они должны меня учить, вон эта же Ксива вчера ходила с расстегнутой ширинкой, и где ее безупречность, че она тут выебывается передо мной», - бесился урод, осуждая и критикуя всех подряд, кроме себя, замечая какие-то мелочи, но не задумываясь над тем, что другие ученики открыто принимают духовные практики, совершают усилия, развиваются, а он не может даже выполнить элементарного.

Морду попроще сделай, - заметила его недовольный ебальник Ксива, - если сейчас не изменишь кирпич на радость, то будешь голодать.

Услышав последнюю фразу, Нарада растянул рот в кривой улыбке, похожей скорей не на радость, а на злорадный оскал.

Все, хватит, - остановила его жрица на трехсотый раз отжиманий.
– А сейчас пиздуй на ручей и смывай с себя годовые слои параши. Свинья паршивая, уже забыл, наверное, когда последний раз это делал.

Ой, ну, там же холодно, - заныл Нарада.