Путь к морю

Весело пробили вечерние склянки, город развесил огни; желтым парусом закачалась луна в черноте летнего неба.

От орудий легли странные тени, корабль потерял очертания. Хорошо и необычно было сидеть, поджав ноги, на палубе и слушать рассказы комсомольцев, как они ходили в тендру [10] на стрельбу, как поймали дельфина, как «Кузьмич» свалился в воду на ходу и много, много интересного.

На носу стоял часовой, отражался в лаковой воде и щурился на красный глаз сторожевого фонаря.

10

Тендра — бухта, в которой происходит учебная стрельба.

Так бы и не ушел Моряк с корабля! Хоть бы юнгой его взяли, стал бы по канатам лазить, а уж не то, так кочегарам пить носить, чай им без воды тошно, — а спать — хоть под пушкой, в башенке; есть бы он и не запросил, да и много ли ему надо? Однако, пришло время, с корабля ушли и Моряка взять не забыли.

Глава седьмая КАК ПРИНЯЛИ ТОРГОВЦА

Ночь не спалось. Не хотелось верить, что опять в кротовой норе. Задремлет и кажется — выпуклая палуба, таращит глаз фонарь и гудят котлы, фырчат, наверно хотят ехать, — Моряк жмется в комок, авось не заметят, а там в открытом не выбросят. Но котлы шипят сильнее, становится горячо, а корабль — ни с места.

Очнется, протрет глаза, а это не котлы, а тетя Мавра завалилась и пышет жаром, храпит. Тьфу! — опять не спится и раздумье лезет.

— Почему они смена, пионеры-то. Так их и зовут — смена!

Долго думает, все вспоминает про них, как ходят, как говорят, как газетину клеили, и видит — не как наши ребята.

Под утро он засыпает и видит во сне, что и его хлопает по плечу военмор и говорит: «вот смена!», и ему становится легко и радостно.

Пацаны на Моряка удивлялись: как же, — бывало, встретятся пионеры, один ли, целое ли звено, посмеется, заденет их первый. Раз как-то уезжали они поездом, да на станции все распевали «Взвейтесь кострами». Барабан-то и не усмотрели. Пацаны сперли, продавили, да внутрь кошку дохлую Моряк запихал— нате, дрынгайте! А вчера вот шел по базару пионер, а галстук длинный. Подошел папиросник Луна:

— С моей матери платок, чем пахнет? — да сморкнулся в конец…

Едва его Моряк живым выпустил, а пацанам отмочил, рты разинули:

— Крысы, крысы вы есть, a они — смена, понимают о жизни больше и дело делают!

Совсем вывернулся парень. В отряде стал часто бывать; слышал беседы вожатого, приглядывался и как-то раз признался вожатому того самого звена «Краснофлотец»:

— А я бы тоже с вами…

Неудачными буквами, разными, кривобокими чертил заявление, и вот настал день. Все ребята как ребята, а тут уперлись глазами — пытают.

— Взаправду с нами хочешь или так только? — Вожатый звена изложил все, что знал про Моряка, и подвел:

— По-моему, такого парня принять.

— Конечно.

— Дельный парень.

— Свой.

— А социальное положение, а? — спросил кто-то. Моряк потупил глаза, вдруг тряхнул головой — была не была и жахнул:

— Торговец я!..

Все звено подскочило.

— Это как?

— Да так, водой.

— Зачем водой?

— Водой я торгую.

— А отец что делает?

— Не знаю…

— Как не знаешь?

— Да помер он.

— А мать-то?

— Тоже.

— Ребята, по-моему, это не беда, что он торговец, ему ведь жить нечем… как-нибудь потом искореним, — встал на защиту помощник звенового.

— Ребята, вы ошибаетесь, его надо рассматривать как беспризорника! — выступила пионерка Тося.

— Нет, я не согласен!..

Пожалуй бы долго спорили: вожатый, наконец, разрешил недоразумение и сказал:

— Люмпен-пролетариат; самый распролетариат!

После таких слов — спорить было некуда.

Моряк был принят в пионеры.

Глава восьмая ВОЙНА МЫШЕЙ И ЛЯГУШЕК

Вскоре у Моряка с тетей Маврой пошли нелады. Пришел раз с отрядного сбора, а в «нору» не влезть. Дым. Ругань. Протиснулся и задохнулся.

Сидят кучей торговые моряки, тянут спирт, закусывают чесноком и вонючей селедкой.

А тетя Мавра за хозяйку.

— Это што, — потянул ее за рукав Моряк, — ведь запрещенный спирт-то, а?

— Нишкни, мал ты еще!

Пьяные горланили песни и пачкали рвотной зеленью пол.

— Не хочу я их… я в милицию, — загорелся Моряк, спаиваешь?

— Ах ты, гадюка, тебе перед этими людьми на задних лапах ходить, в ножки кланяться чтоб в люди вывели. А ты…

— Вот он, Матвей Кузьмич, оголец; пристройте уж его, говорила я вам, — обратилась тетя Мавра к усатому. — Мешает он мне только тут, а вам поможет по поварской части…

— Я што ж… я… — Повар встал на кривые ноги и оглядел Моряка.

— Да кланяйся ты, гадюка, в ножки кланяйся, проси. Ну!?. — Моряк взглянул в пустые водянистые глаза корабельного повара, и ему стало мерзко: нет, не такой мой путь…

— Тьфу мне на вас! — крикнул Моряк и выбежал вон, и ночь жаркая не могла остудить горячих висков.

С тех пор что ни праздник— в норе попойка.

— Тетка Мавра, сойди с моей квартиры, — заявил Моряк в тихий летний вечер.

Тетка встала и не вздохнет.

— В категорический срок — завтра все это барахло забери, — указал на передний угол, вышел, лихо посвистывая.

Ремесленная улица горбатилась верблюдом, щерились обитые ступени, где-то далеко позванивал трамвай и тартакала водокачка.

— Ну, с теткой уладил, завтра выселяется, и отдаю мою квартиру нам под пионерский клуб! — докладывал Моряк пацанам, спускаясь на Хрусталку окунуться на сон грядущий.

Тетка Мавра и в ус не дула, встала и торгует, а Моряк не смутился.

— Срок истек, — заявил он пацанам утром, — пойдем, выселим.

— Складывай по порядку — иконы зря не порть — ее имущество.

Барахло тетки Мавры выросло порядочной кучей. Приставили охрану, занялись уборкой норы — пыль столбом. Любопытные соседки сбежались, как на пожар.

— Господи, што такое?

— Беги за самой-то!..

— Ой, батюшки, рехнулся парень!

Скоро в гору пыхтела сама Мавра.

— Это што, а? — загремела она, выкатывая глаза. Вдруг сообразила.

— Ах ты, огрызок, да я тебя… и ринулась всей своей громадиной на утлую хибарку.

— Держись! — скомандовал Моряк.

Дверь не поддалась, и в тетю Мавру посыпались камни и мусор, ребята крыли с горы.

— Передушу щенят! За ноги раздеру! Батюшки, родимые, да что вы окаянные. Ой…