Путь отцов
Шрифт:
Отречение от мира греха есть естественное движение любви к распятому Богу, и если нет этой любви — оно невозможно. Жестоко есть слово сие (Ин. VI, 60) для нелюбящих Его.
Мы любим жену, или мать, или детей и для них, если действительно любим, отказываемся от многого. Мы переезжаем для их пользы или по их прихоти из города в город, меняем профессии или квартиры, теряем из–за них здоровье или покой, исправляем свой характер или освобождаемся от приятных нам привычек, иногда мы готовы потерять для них свою жизнь. Мы их любим, и все это так естественно. Но вот перед нами возникает образ Христа и нам говорят, что то же самое надо сделать для Него. Тут мы ничего не чувствуем и ничего не
В шуме истории все больше забывается тот сад, где было положено Тело Иисусово. На том месте, где Он распят, был сад, и в саду гроб новый… Там положили Иисуса (Иоан. 19, 41–42).
Глава II. О СТРАХЕ БОЖИЕМ
«И милость Его в роды родов
боящимся Его».
Лк. 1, 50. Песнь Богоматери.
Образование триединого чувства веры — любви, смирения, отречения — начинает долгий путь доказательства обретенного христианства. Начинается борьба человека за обретенное сокровище веры или его восхождение к совершенной любви. Любовь воинствует, а не спит.
В чем же признак начала воинствования? И в чем признак, что воинствование истинное, а не ложное? Ведь если кто и подвизается, не увенчивается, если незаконно будет подвизаться, — говорит Апостол (2 Тим. II, 5).
Есть особая проба на золоте христианства, по которой его никогда ни с чем не спутаешь и по которой всегда можно отделить от него всякое не истинно христианское учение, в частности, сектантство.
«Гортань брашна различает, — говорит Писание(Иов. XXXIV, 3), — так и вкус духовный все ясно показывает, как оно есть, не подвергаясь прельщению» (преп. Григорий Синаит, Д 5–253).
Этой золотой пробой является страх Божий. Человека, чье сердце ранено любовью к Богу, — сам страх потерять его ведет за собой. Ведь первоначальный толчок любви в обретенной вере подобен малому лучу, и ощущающий его не смеет и не должен, из–за духовной осторожности, даже и называть его настойчиво — любовью. Любовь надо доказать, а не преждевременно утверждать себя ее имеющим.
«Преждевременное стремление к развитию в себе чувства любви к Богу есть самообольщение. Шествие ко Христу начинается и совершается под водительством страха Божия» (свт. Игнатий Брянчанинов, БП — 53). «Покаяние есть корабль, а страх — его кормчий, любовь же — Божественная пристань» (преп. Исаак Сирин, Д II, 744).
Смирение веры не говорит о любви и ищет прежде всего смирения, зная, что только при прочности смирения может быть достижима и прочна любовь.
Впрочем, как пишет преп. Амвросий Оптинский: «по свидетельству преп. Каллиста и Игнатия, любовь и милость и смирение отличаются одними только наименованиями, а силу и действие имеют одинаковые. Любовь и милость не могут быть без смирения, а смирение не может быть без милости и любви» (А — 18). Поэтому первоначальная любовь не может быть забыта в смирении веры, но в своем восхождении к любви совершенной вера ищет не пустословия о любви, а отеческий жезл, который довел бы ее до духовного Рая.
Так вера рождает божественный страх. Все св. Отцы считают, что именно возникновение в человеке страха Божия есть признак, что он начал истинно осуществлять в своей жизни обретенную веру. Только с его возникновения начинается воинствование человека в его борьбе за совершенную любовь.
Если бы человек сразу бы достигал совершенства любви к Богу, то страх потерять ее, страх огорчить любовь Любимого, был бы единым и единственным страхом, то есть по существу своему все тою же любовью — одним из лучей ее многоцветного спектра. Боязнь огорчить любовь — есть та же любовь. Но на пути к совершенству любви человек
должен пройти большой путь, на котором много будет еще несовершенных чувств и расчетов, связанных с его отношением к Богу. В этот период, помимо начала или предощущения чистой любви, в нем живет и другая побудительная причина исполнять волю Божию: страх вечного наказания за неисполнение этой воли, за неисполнение заповедей. Это есть очистительный этап пути, его нельзя миновать.По учению Отцов, есть два вида страха Божия: один — новоначальный и другой — совершенный. Первый страх — это страх потерять за свои грехи свое вечное счастье и вместо него обрести вечные муки. Не имея страха потери своего благополучия в отцовском доме, блудный сын евангельской притчи бесстрашно ушел из него.
Страх мук вечных вызывает в человеке ненависть к греху, как к врагу его личного благополучия, и тем самым удерживает его от ухода из Отцовского дома.
«Признак перваго страха есть ненавидеть грех и гневаться на него, как гневается на зверя угрызенный им» (преп. Петр Дамаскин, Д V–333).
Чтобы уметь любить, надо уметь ненавидеть.
«Имеется, — говорит пр. авва Исаия, — естественная ненависть, и без ненависти к греху и демонам не открывается слава души. Эта (естественная) ненависть превратилась в нас в противоестественную ненависть к ближнему» (От. 208).
Но ненавидеть можно только после того, как увидишь или узнаешь что–нибудь. Страх Божий открывает наши глаза и мы начинаем видеть в себе все, что нарушает в нас волю Божию.
«Луч солнечный, проникший через скважину в дом, просвещает в нем все, так что видна бывает и тончайшая пыль, носящаяся в воздухе; подобно сему, когда страх Господень приходит в сердце, то показывает ему все грехи» (св. Иоанн Лествичник, Д II — 498).
«…Душа наша, умащаемая благодатью Святаго Духа, сладостною исполняется тишиною… Но в такое состояние никто не может придти, ни пребывать в нем, если не будет непрестанно отрезвлять и услаждать душу свою страхом Божиим; ибо страх Господень приносит подвизающимся некий вид непорочности и чистоты» (бл. Диадох, Д III — 25–26).
«Всякому, начавшему жить по Богу, полезен страх мук и порождаемая им болезнь сердца… Болезнование то скоро порождает всякую радость, узы сии разрывают узы всех грехов и страстей, и палач сей не смерти, а вечной жизни бывает виновником» (преп. Симеон Новый Богослов, Д 5–24).
Так пишут Отцы о новоначальном страхе.
Другой страх (совершенный) сопряжен с самой любовью, производя в душе благоговение, чтобы она от дерзновения любви не дошла до пренебрежения Бога. «Первый страх любовь совершенная изгоняет вон (1 Иоан. 4, 18) из души, ее стяжавшей, и не боящейся уже муки; а второй… она всегда имеет сопряженным с собою» (св. МаксимИсповедник, Д III — 174).
«Вводимым в жизнь добродетельную к исполнению заповедей и избежанию грехов содействует страх мучений вечных. Тем же, которые чрез добродетель достигли до созерцания славы Божией, — иной, подобно тому, сопутствует страх, крайне страшный им из любви к Богу, страх чистый, который и содействует им к неуклонному пребыванию в любви Божией, так как они боятся страшного от нее поскользновения» (преп. Никита Стифат, Д 5–97).
Содержание обоих видов страха как будто одно: боязнь нарушить волю Божию, но побудительная причина разная. В первом страхе побудительная причина — возможность мук вечных, во втором — сама любовь. Первый страх есть страх раба, а второй — друга. Гнушаясь быть рабами Божиими, хотя лицемерно мы себя так и называем, мы не понимаем, «отрицаем» или просто не чувствуем новоначальный страх.
«…Душа, пока остается нерадивою и покрыта бывает проказою сластолюбия, страха Божия чувствовать не может… Буди же нам в похвалу похвал непрестанную, во–первых, страх Божий, а наконец любовь, — полнота закона совершенства во Христе» (бл. Диадох, Д III — 16).