Путь веры
Шрифт:
Да, едва ли в этих вазах когда-то стояли живые цветы…
Когда на улице, теперь, к сожалению, всё реже появлялись старьёвщики со своими громыхающими тележками, крича: Старьё берём, забираем! – Таня одёргивала саму себя, порываясь их позвать и разом избавиться от безликого унылого хлама. Чужих вещей, чужой судьбы. Ей вообще хотелось, и с каждым днём всё сильнее, позвать хоть кого-нибудь. Молодая женщина всё более отчётливо понимала, что с замужеством как будто резко отрезала себя от прежнего общества и не приобрела нового взамен. Иногда ей становилось так грустно от осознания собственного одиночества и непреходящего ощущения своей ненужности, что хотелось
Таня молчала, но, когда мужа не было дома, свёкор бывал с ней весьма… Строг. И это ещё мягко сказано, точнее, подумано. Пожилой человек обыкновенно хоть и был интеллигентен, наедине позволял себе говорить ей откровенные грубости. Например, неоднократно намекал на её недостаточную женскую привлекательность и большие возможности выбирать у его сына. На деньги намекал, что, мол, Тане повезло так удачно выйти замуж, и уж если попала в такую семью, будь любезна соответствовать. Говорил, что, если она не «соберётся», сама не заметит, как всё потеряет. И что образование её пустое, ничего не стоит этот её институт, и другая бы, будь поумней, давно подумала о серьёзном образовании. И так всякий раз, когда у свёкра было настроение поговорить. К счастью, большую часть времени он предпочитал проводить в одиночестве, запершись в своей комнате, либо принимал посетителей. Но и в этой связи Тане «доставалось». Минут за пять до прихода кого-нибудь девушке наказывалось либо одеться прилично, сменив домашнее платье на костюм, либо скрыться в комнате и не выходить до ухода гостя.
Таня привыкла, и это было лучше, чем сталкиваться с отцом мужа в коридоре или на кухне. Иногда девушка с ужасом думала, что будет, если она родит ребёнка. Её собственная уязвимость повысится в разы, и свёкор тогда совсем её сгноит. О, нет. Только не это!
Прибарахлившийся старьёвщик катил свою тележку со двора. Согбенный старик в рванине. Не бродяга, не нищий, не пьянь. Просто человек с вот такой судьбой, роком, предназначением катать по дворам раздолбанную телегу и собирать старьё…
И вдруг, будто что-то почувствовав, старьёвщик остановился, развернулся и, задрав голову, посмотрел на Танино окно. Этот человек был ужасен. Его лицо, хорошо различимое с третьего этажа при свете дня, было тёмным и грязным, как будто испачканным. Таня сделала шаг назад в комнату, но отчего-то не могла отвести от него взгляд, а старьёвщик продолжал всматриваться в её окно.
Нет, кажется, это не грязь… Он обгорел. О Боже, у него кожа закопчённая и в крови! – девушка невольно вскрикнула, прижав руку ко рту.
«Старьё берём!» – хрипло выкрикнул старьёвщик, и Тане показалось, один его глаз ослепительно ярко блеснул, словно в нём был зажжён огонёк.
Продолжая выкрикивать свою «присказку», старьёвщик неторопливо катил свою тележку прочь со двора, а Таня почему-то расплакалась, переживая и за неизвестного ей собирателя старья, и так обделённого судьбой, вынужденного прозябать в бедности, возя никому не нужный хлам, но ещё и уродливого, обожжённого так страшно. Сколько же несчастий вокруг!
«Сколько горя, а я тут хандрю! У меня же всё есть. Мне скучно, я ленивая, никчёмная, пустая дура! Мой отец был прав. И Андрей Васильевич прав…»
Девушка горько плакала, завернувшись в тёплую шаль, привезённую из родительской квартиры. Слёзы лились и лились, и ей становилось и легче, и свободнее. Где-то в глубине подсознания она ощущала, что это слёзы
облегчения, и словно нарочно старалась выплакать как можно больше своей иррациональной беды. Ей было невдомёк, что с этими отчаянными слезами из неё выходил и весь лишний груз разума, и душевные сомнения, всё вот это чувственное, что когда-то составляло и жизнь, и её саму.В квартире Таниных родителей зимой сильно дуло от окон, стёкла и фанерные рамы замерзали, но здесь толстые деревянные рамы окон не пропускали ни холод, ни звук. Даже тихие разговоры звучали в комнате будто через микрофон. Однако стены никаких звуков не пропускали, и оттого девушке постоянно казалось, что она одна во всём огромном доме.
В чужой, мрачной, пропитанной страхом и болью комнате. Именно такие ощущения появились у неё с первых дней жизни здесь, но понять их природу не удавалось. Она списывала это на перемены в своей жизни – слишком скорые и очень крутые.
Таня сразу почувствовала, что с этой комнатой что-то не так. Нет, она не была экстрасенсом и призраков не видела, но здесь, в этой комнате, будто сама звенящая тишина нашёптывала ей свои мрачные фантазии, а ещё сны. Тане стали сниться странные сны. Она видела заснеженную территорию, непонятно где находящуюся, огороженную высокой и длинной серой стеной. Всегда было светло, очень, даже слишком светло, как будто под лампой искусственного освещения, но свет был холодным и неприятно саднил глаза. Ещё там были люди, но Таня никогда не могла как следует их рассмотреть, увидеть, во что они были одеты, и мужчины это или женщины. Она видела лишь смутные образы, перемещающиеся обрывочно, быстро и неслышно, как насекомые.
Заканчивались эти бессюжетные сны всегда одинаково. Яркие вспышки света и глаза, смотрящие на этот мелькающий свет. Огромные испуганные глаза.
После этих снов она всегда просыпалась и, если такой сон приходил в середине ночи, после заснуть уже не могла.
– Ром, а как твою маму-то звали? – спросила как-то Таня, приобняв мужа, но Роман вдруг неожиданно вспылил: «Неважно! Она умерла!»
Девушка и представить не могла, что её муж настолько раним, что до сих пор не может спокойно вспоминать о матери, и, как бы ни точило любопытство, решила пока не теребить явно незажившую рану. Но всё же им предстояло жить в комнате покойной, и хотелось хотя бы представить, как ей было тут при жизни…
С самого начала Роман был не в восторге от идеи им поселиться в этой комнате. Его собственная была поменьше, но и находилась дальше от комнаты отца. Однако оспорить решения Андрея Васильевича в семье не представлялось возможным никому. Оставалось только изо дня в день привыкать и смиряться как с этими бесконечными волевыми однозначными решениями, так и с этим помещением, где всё стонало тоской и напоминало о матери. Его несчастной матери…
Он это чувствовал, нет, что уж, знал. Знал и ничего не сделал, чтобы помочь.
– Татьяна Георгиевна её звали, – уже совершенно спокойно сказал Роман. Знаешь, я не хочу об этом говорить, она давно умерла. А у нас жизнь впереди!
Роман вдруг взял Таню на руки и раз прокружился по комнате. Таня засмеялась и впервые за всё время их отношений испытала к мужу что-то похожее на влюблённость. Что-то романтичное и радостное, лёгкое. Надежда! Такие ощущения ещё в книжках описывают, она читала. И девушка, наконец, успокоилась. Всё у них с Ромой получится, всё наладится. Ну да, он, возможно, не самый простой человек, но ведь и она сама не «подарок», чуть было не начала уже превращаться в старую деву, а туда же!