Путём всея плоти

Она упрашивала меня взять себе 2000 фунтов в вознаграждение за предстоящие мне труды по управлению собственностью мальчика и как залог того, что, как надеется завещательница, я буду время от времени присматривать за ним, пока он юн и неопытен. Оставшиеся 3000 фунтов я должен раздать её друзьям и слугам по всяческим легатам и аннуитетам.

Тщетно пытались мы с адвокатом отговорить её, ссылаясь на необычность и опасность этого решения. Тщетно говорили мы, что разумный человек не станет придерживаться более оптимистичных взглядов на человеческую природу, чем верховный суд лорда-канцлера. Тщетно говорили мы… собственно, мы говорили всё, что сказал бы на нашем месте всякий. Она со всем соглашалась, но стояла на своём и твердила, что времени у неё мало, и что завещать деньги племяннику обычным порядком она ни за что не согласится.

— Это на редкость дурацкое завещание, — сказала она, — но это и на редкость дурацкий мальчишка, — и весело улыбнулась собственной остроте. Как и все в её семейке, она была очень упряма, когда речь шла об уже принятом решении. Итак, всё было сделано согласно её воле.

В завещании никак не оговаривалась смерть моя или Эрнеста — мисс Понтифик положила, что ни один из нас не умрёт, да, к тому же, была слишком слаба, чтобы обсуждать ещё и эти детали; и вообще, ей так не терпелось подписать завещание, пока она ещё в сознании, что нам ничего другого не оставалось, как только послушаться. Если она поправится, мы сможем всё обустроить на более удовлетворительных началах, а дальнейшие дискуссии лишь уменьшали её шансы поправиться; получалось, что мы стоим перед выбором — такое завещание или вовсе никакого.

Когда завещание было подписано, я написал письмо-дупликат, в котором говорилось, что я принимаю всё, что мисс Понтифик оставила Эрнесту под моим попечительством, за исключением 5000 фунтов, но что он не войдёт в наследство и не должен ничего о нём узнать, прямо или косвенно, до тех пор, пока ему не исполнится двадцать восемь лет, а в случае, если он полностью разорится до того момента, все деньги переходят в мою безраздельную собственность. Внизу каждой копии мисс Понтифик написала: «Вышеизложенное соответствовало моей воле в момент подписания завещания», — и подписалась. Адвокат и его клерк подписались как свидетели, я взял себе одну копию и передал другую адвокату мисс Понтифик.

Когда с этим покончили, у неё на душе полегчало. Она заговорила о племяннике.

— Не ругай его за то, что он такой легкомысленный, что хватается за что-то и тут же бросает. А как иначе человеку узнать свою силу и слабость? Для мужчины род занятий, — сказала она со своим знаменитым озорным смешком, — это не то, что жена, которую заводят раз навсегда, на радость и на горе, безо всяких гарантий. Пусть себе попробует и то, и сё, пусть поищет, что ему нравится на самом деле, — а это будет то, к чему чаще всего захочется возвращаться; когда он поймает себя на этом, вот пусть тогда на этом и остановится; но я рискну предположить, что это случится с ним лет в сорок или сорок пять. Тогда все эти шатания пойдут ему на пользу, если он такой человек, как я надеюсь.

— И самое главное, — продолжала она, — не позволяй ему выбиваться из сил, разве что раз или два в жизни; ничто не удастся сделать хорошо, да и не стоит оно стараний, если не даётся сравнительно легко. Теобальд с Кристиной дадут ему щепотку соли и велят насыпать на хвост семи смертным добродетелям, — и она снова засмеялась в привычной для себя манере — наполовину насмешливой, наполовину душевной. — Если он любит блины, пусть ест их во вторник на масленой неделе, но и довольно.

Это были её последние связные слова. С той минуты ей становилось всё хуже, и она уже не выходила из бредового состояния до самой смерти, которая наступила менее двух недель спустя, к невыразимой печали всех, кто её знал и любил.

Глава XXXVI

Братья и сёстры мисс Понтифик были заранее извещены в письмах, и все до единого мгновенно примчались в Рафборо. Ко времени их приезда бедняжка была уже давно в бреду, и я даже рад, имея в виду покой её души в последние мгновения жизни, что она так и не пришла в сознание.

Я знал этих людей с самого их рождения, знал так, как может знать человека только тот, кто играл с ним в детстве. Я знал, что все они — может быть, Теобальд меньше остальных, но в той или иной степени все — портили ей жизнь, как могли, покуда смерть отца не позволила ей стать самой себе хозяйкой, и мне было неприятно смотреть, как они один за другим слетались в Рафборо и первым делом вопрошали, вернулось ли к сестре сознание настолько, чтобы она могла с ними увидеться. Все знали, что, заболев, она послала за мной, и что я оставался в Рафборо до конца; и я признаюсь, что был зол на них за ту смесь подозрительности, презрения и назойливого любопытства, с какой они на меня косились. Думаю, все они, кроме Теобальда, и вовсе перестали бы меня замечать, если бы не догадывались, что я знаю нечто такое, что им самим не терпелось узнать и что они имели шанс узнать от меня, — ибо было совершенно ясно, что я каким-то образом замешан в составлении завещания их покойной сестры. Никто из них не мог, конечно, подозревать, как оно было составлено для посторонних глаз, а боялись, думаю, того, что мисс Понтифик завещала все деньги на общественные нужды. Джон в самой своей вкрадчивой манере сказал мне, что, как ему помнится, сестра говорила ему, что подумывает направить деньги на создание коллегии помощи нуждающимся драматургам; я не возразил и не подтвердил, и его подозрения, не сомневаюсь, усилились.

Когда наступил конец, я попросил адвоката мисс Понтифик в письменном виде известить её братьев и сестёр о том, как она распорядилась своими деньгами; они были вне себя от гнева, что, в общем, не противоестественно, и разъехались по домам, не дожидаясь похорон и не удостоив меня ни малейшим знаком внимания. Это было, пожалуй, самой доброй услугой, какую они только могли мне оказать, ибо их поведение так меня разозлило, что я даже почти примирился с завещанием Алетеи — благодаря удовольствию, которое вызвала во мне злость, этим завещанием порождённая. Если бы не это, завещание было бы мне, как острый нож, ибо благодаря ему я оказывался в положении, которого стремился изо всех сил избежать, и, кроме того, под грузом большой ответственности. Но делать было нечего, оставалось только следовать естественному ходу событий.

Мисс Понтифик выразила желание быть похороненной в Пэлеме, и я, следственно, за нескольких дней организовал перевоз туда её тела. Я не был в Пэлеме уже около шести лет, со смерти моего отца. Мне часто хотелось туда съездить, но я как-то всё не решался, хотя сёстры мои побывали там два или три раза. Мне было бы больно видеть, как в доме, который долгие годы был моим домом, живут теперь чужие люди; чинно позвонить в колокольчик, к которому я не притрагивался с тех пор, как мальчишкой баловался с ним; почувствовать, что более не имею никакого отношения к саду, в котором я в детстве собирал пахучие букетики и который считал своим ещё долго после того, как стал взрослым; увидеть комнаты, лишённые всех знакомых черт и оттого совершенно незнакомые, хотя и знакомые до боли. Будь к тому достаточная причина, я принял бы все эти вещи как должное и, конечно, они оказались бы хуже в предвидении, чем в реальности; но, поскольку никакой особой причины ехать в Пэлем у меня не было, я и не ездил. И вот теперь ехать было необходимо, и я должен признаться, что никогда в жизни не был подавлен так, как по прибытии в родные места с мёртвой подругой моего детства.

В деревне я обнаружил больше перемен, чем мог ожидать. Туда дотянулась железная дорога, и на месте старого коттеджа мистера и миссис Понтифик высилось новенькое станционное здание жёлтого кирпича. От всего хозяйства осталась только столярная мастерская. Я встречал много знакомых лиц и удивлялся, как сильно все они постарели за каких-нибудь шесть лет. Многие из очень старых умерли, а просто старые стали очень старыми взамен тех. Я чувствовал себя, как подменённое эльфами дитя из сказки, вернувшееся домой после семилетнего сна. Все были рады меня видеть, хотя я, кажется, никогда не давал им к этому повода, и всякий, кто помнил стариков Понтификов, говорил о них тепло и выражал удовлетворение от того, что их внучка пожелала лежать рядом с ними. На погосте, стоя в полумраке пасмурного, ветреного вечера неподалёку от могилы старой миссис Понтифик, на месте, которое я выбрал для Алетеи, я думал о тех временах, когда она, которой отныне предстояло лежать здесь, и я, которому тоже однажды предстояло где-нибудь лечь, хотя и невесть когда и где, резвились, влюблённые друг в друга дети, на этом самом месте. Наутро я проводил её в могилу, а по прошествии времени поставил в её память простую плиту, точно такую же, какие стоят над могилами её деда и бабушки. Я начертал на ней даты и места её рождения и смерти и не добавил никакой эпитафии, кроме той, что этот камень установлен тем, кто знал её и любил. Памятуя о её любви к музыке, я хотел было выгравировать на камне несколько тактов, по возможности найдя что-нибудь подходящее к её характеру, но я также знал, что ей претила любая претенциозность, даже и в надгробиях, и делать этого не стал.

Однако прежде чем прийти к такому заключению, я подумал, что найти подходящую музыку может для меня Эрнест, и написал ему об этом. Вот что я получил в ответ:

«Милый крёстный,

посылаю вам самый лучший отрывок, какой мог придумать; это тема последних шести больших фуг Генделя, вот она (следовала нотная линейка).

Она больше подошла бы для мужчины, особенно для старика, который очень всему сочувствовал, чем для женщины, но ничего лучше я придумать не могу. Если вам она не понравится для тёти Алетеи, я сохраню её для себя.

Ваш любящий крестник Эрнест Понтифик».

И это мальчуган, который готов был купить сладости на два пенса, ни на полпенни больше? С ума сойти, подумалось мне, как эти младенцы и грудные дети [142] обскакивают нас! Пятнадцати лет выбрать для себя эпитафию как для «старика, который очень всему сочувствовал», а стиль! — э, да такое впору самому Леонардо да Винчи. Потом я решил, что это просто возомнивший о себе юный павиан, каковым он, собственно, и был — как, впрочем, множество других молодых людей его возраста.

142

Пс 8:3.