Путём всея плоти
Шрифт:
Возвращаясь к Эрнесту — заключение, к которому пришёл Эрнест, было такое, что он станет портным. Он переговорил об этом с капелланом, и тот сказал — почему бы ему, действительно, не получить возможность по выходе из тюрьмы зарабатывать свои шесть-семь шиллингов в день, если оставшееся время — неполные три месяца — он посвятит изучению ремесла; врач сказал, что для этого он уже достаточно окреп и что это, пожалуй, единственное, на что он пока годен; итак, он вышел из больницы раньше намеченного срока и поступил в швейную мастерскую, переполненный радостью от мысли, что снова нашёл себя, и уверенностью, что когда-нибудь восстанет вновь, если только найдёт твёрдую точку опоры, чтобы начать всё сначала.
Все, с кем ему приходилось иметь дело, видели, что он не принадлежит к так называемому преступному элементу, и благодаря его желанию учиться и его безобидности относились к нему хорошо и даже почти уважительно. Работа его не утомляла; это было много приятнее, чем сочинять греческие
Человек его способностей, в то же время страстно желающий учиться, непременно многого достигнет, и перед выходом его из тюрьмы надзиратель утверждал, что за три месяца ученичества он освоил ремесло не хуже, чем иной за год. Никогда ещё Эрнеста так не хвалили его учителя. С каждым днём укрепляясь телесно и привыкая к своему положению, он находил всё новые и новые его преимущества; не то, чтобы он их нарочно искал, но они как бы сами собой, и даже вопреки его воле, осеняли его, так что он дивился фортуне, так хорошо всё для него обустраивавшей — гораздо лучше, чем он обустроил бы для себя сам.
Взять, например, то обстоятельство, что он шесть месяцев прожил на Эшпит-Плейс. Для него оказалось возможным такое, что для других ему подобных было бы немыслимо. Если бы человеку вроде Таунли сказали, что отныне ему предстоит жить в таком доме, что стоят на Эшпит-Плейс, для него это было бы слишком. Да и для Эрнеста это было бы слишком, если бы он жил там по необходимости, из-за недостатка денег. Он чувствовал, что способен в любой момент оттуда сбежать, и только поэтому не хотел этого делать; но вот теперь, познав жизнь на Эшпит-Плейс, он уже ничего против неё не имел и спокойно мог бы жить и в ещё более грязных районах Лондона, только бы иметь возможность самому себя содержать. И ведь не из благоразумия и предусмотрительности прошёл он эту школу жизни среди бедноты. Он просто старался по мере своих скромных сил быть до конца добросовестным в профессии; он не стал до конца добросовестным в профессии, всё это закончилось полным фиаско; но он сделал маленький, крохотный шаг в направлении чего-то неложного — и что же? в час испытаний ему воздалось с лихвой сверх заслуженного. Он не смог бы выдержать свалившейся на него нищеты, если бы у него не было уже того ведущего к ней моста, который он нечувствительно нашёл для себя на Эшпит-Плейс. Пусть то конкретное жилье, что он себе тогда выбрал, оказалось не без изъянов, но ведь не обязательно ему попадется дом, где будет обитать какой-нибудь мистер Холт, и он больше не связан со столь ненавистной ему профессией; если не будет ни воплей, ни чтения Писаний, он будет вполне счастлив в мансарде за три шиллинга в неделю, в какой жила мисс Мейтленд.
Размышляя далее, он вспомнил, что всё складывается хорошо для тех, кто любит Бога; возможно ли, спрашивал он себя, что и он старается, как уж может, Его любить? Он пока не осмеливается ответить «да», но изо всех сил постарается, чтобы это было так. Затем ему на ум пришла эта благородная ария из Генделя: «Великий Бог, ещё лишь смутно познан» [236] , и он ощутил в себе такое, чего не ощущал никогда. Он утратил веру в христианство, но его вера в нечто — он не знал, во что именно, но явно в то, что есть некое нечто, ещё лишь смутно познанное, делающее правое правым и неправое неправым, — его вера в это нечто делалась день от дня всё твёрже и твёрже.
236
Ария из оперы Генделя «Валтасар».
И снова замелькали в его голове мысли о силах, которые он ощущал в себе, и о том, как и где они могут найти себе выход. И снова тот же инстинкт, что привёл его к жизни среди бедняков, потому что это было самое близкое, за что он мог ухватиться хоть с какой-то ясностью, пришёл ему на помощь. Он думал об австралийском золоте и о том, как жившие среди него никогда его не видели, несмотря на его изобилие в их непосредственном окружении: «Золото есть повсюду, — восклицал он про себя, — для тех, кто его ищет». Не может ли быть так, что вот, приходит его час, и уже близок, стоит только хорошенько поискать в ближайшем своём окружении? Ведь что такое его нынешнее положение? Он потерял всё. А нельзя ли превратить это в благоприятную возможность? Может быть, ища силы Господней, он, как и апостол Павел, узнает, что она совершается в немощи [237] ?
237
2 Кор 12:9 («Господь сказал мне: „…сила Моя совершается в немощи“»).
Ему нечего больше терять; деньги, друзья, доброе имя — всё потеряно надолго, вероятно, навсегда; но вместе со всем этим улетело прочь
и ещё что-то. Я говорю о страхе перед тем, что могут ему сделать люди. Cantabit vacuus [238] . Кто сумеет обидеть его больше, чем обидели уже? Дайте ему простую возможность зарабатывать себе на хлеб, и не будет ничего в мире, на что он не пошёл бы, если оно сделает мир сей хоть немного лучше для тех, кто юн и достоин любви. Такое великое утешение обрёл он в этих помыслах, что чуть ли не желал уже, чтобы репутация его была загублена ещё полнее, — ибо он видел теперь, что это как с душой человеческой — кто хочет сберечь её, тот потеряет, а кто потеряет, тот обретёт [239] . У него никогда не хватило бы мужества отдать всё ради Христа, но вот теперь Христос в милости Своей взял всё, и что же? кажется, что всё обретено снова!238
Полный текст Ювенала (Сатиры, 10.22.): «Cantabit vacuus coram latrone viator» (лат.), т. е. «безденежный путник будет петь при виде грабителя».
239
Мф 16:25.
Тихо текли дни, и вот он постепенно пришёл к пониманию, что христианство и отрицание христианства в конце концов сходятся, как сходятся вообще все крайности; драка идёт о словах, не о сущности; с практической стороны, у римской церкви, англиканской церкви и атеизма одни и те же идеалы, которые соединяются в джентльмене, ибо совершенный святой — это совершенный джентльмен. Дальше он пришёл к пониманию того, что не очень важно, какое поприще — религиозное или вовсе атеистическое — человек выбирает, лишь бы только он следовал ему с великодушной непоследовательностью и не настаивал на его истинности, пока все кругом не поумирают. Опасность кроется не в самой догме и не в отсутствии догмы, а в бескомпромиссности, с которой догме следуют. Это был венец доктрины; придя к этому, он не уже пожелал бы нападать даже на самого папу римского. Архиепископ Кентерберийский мог теперь скакать вокруг него и даже клевать крошки у него с ладони, не опасаясь никакой соли себе на хвост. Сей осмотрительный прелат мог быть другого мнения, но дроздам и скворцам, скачущим по нашим газонам, не следовало бы питать более недоверчивости к бросающей им в зимний день хлебные крошки руке, чем архиепископу — к моему герою.
Может статься, он пришёл к вышеизложенному заключению не без помощи одного события, которое прямо-таки затянуло его в уже упомянутую непоследовательность. Спустя несколько дней после его выхода из больницы капеллан зашёл к нему в камеру и сказал, что заключённый, игравший на органе в часовне, заканчивает свой срок и выходит из тюрьмы; зная, что Эрнест умеет играть, капеллан предложил эту должность ему. Поначалу Эрнест сомневался, правильно ли ему будет участвовать в религиозном служении больше, чем диктовала голая необходимость, но удовольствие от игры на органе и привилегии, предоставляемые должностью, были веской причиной не заездить последовательность до смерти. Введя таким образом элемент непоследовательности в свою систему, он, тем не менее, был слишком последователен, чтобы быть непоследовательным последовательно, и потому в недолгом времени впал в эдакую добродушную индифферентность, по внешним проявлениям мало отличавшуюся от той, из которой его вывел мистер Хок.
Должность органиста избавила его от физической работы, для которой он пока что, по утверждению врача, ещё не годился, но на которую его непременно поставили бы, как только бы он достаточно окреп. Он мог бы, если бы пожелал, вовсе не показываться в швейной мастерской и отделываться сравнительно лёгкой работой по уборке капеллановой квартиры, но он хотел успеть как можно лучше выучиться портняжному ремеслу, и потому этой возможностью не воспользовался; впрочем, два часа в день после обеда ему отводили для занятий. С этого времени его тюремная жизнь перестала быть монотонной, и оставшиеся два месяца его срока промелькнули с такой же быстротой, как если бы он был на свободе. В занятиях музыкой, чтении, изучении ремесла и беседах с капелланом, который оказался как раз таким добродушным, разумным человеком, какой и был нужен, чтобы немного вправить Эрнесту мозги, дни проходили с такой приятностью, что когда пришло время, он покидал тюрьму не без сожаления. Впрочем, может быть, ему так просто казалось.
Глава LXIX
Приходя к решению разорвать раз навсегда все связи со своим семейством, Эрнест не принимал во внимание самого своего семейства. Теобальд желал быть избавленным от сына, это правда, но лишь в том смысле, что тот будет находиться к нему не ближе, чем острова Антиподов; о том, чтобы совсем порвать с ним, он и мысли не держал. Хорошо зная своего сына, он был достаточно проницателен, чтобы понимать, что сам-то Эрнест как раз этого и захочет, и, возможно, именно по этой причине, наряду с прочими, был полон решимости связи сохранить, при условии, что это не повлечёт за собой визитов Эрнеста в Бэттерсби, ни также каких-либо постоянных расходов.