Путём всея плоти

Коли уж я упомянул миссис Джапп, то отчего бы не досказать, что уж там осталось. Ей сейчас очень много лет, но никто из ныне живущих, говорит она торжествующе, не может сказать, сколько именно, ибо женщина с Олд-Кент-Роуд уже умерла и, надо так считать, унесла эту тайну с собой в могилу. Но при всём своём преклонном возрасте она по-прежнему живёт в том же самом доме и с немалым трудом сводит концы с концами, что, впрочем, её, по-моему, не слишком удручает и, к тому же, не позволяет ей пить лишнего. Бесполезно пытаться сделать для неё что-нибудь больше, чем выплачивать ей еженедельное пособие, но ни в коем случае не авансом. Каждую субботу она закладывает свой утюг за 4 пенса, а в понедельник утром, получив пособие, выкупает обратно за 4 с половиной; она проделывает это на протяжении последних десяти лет с регулярностью календаря. Пока она не позволяет утюгу уйти с концами, мы можем быть уверены, что она с помощью каких-нибудь там шахер-махеров справится со своими финансовыми затруднениями, и пусть себе справляется. Если же положение утюга окажется безнадёжным, то мы будем знать, что пора вмешаться. Не знаю почему, но есть в ней что-то такое, что всегда напоминает мне женщину, с которой у неё так мало сходства, как только может быть между двумя людьми, — мать Эрнеста.

Последний раз мы с нею хорошо поболтали года два назад, когда она пришла ко мне, а не к Эрнесту. Она рассказала, что, уже подойдя к крыльцу, увидела подъехавший к дому кеб, из окна которого высунул свою старую чёртову башку папаша мистера Понтифика, и вот она пришла ко мне, потому как шнурки не успела погладить для реверансов с такими, как он. Она стала жаловаться на невезение. Постояльцы обращаются с ней так мерзко, съезжают, не заплатив и не оставив за собой не то что пряника — кнута, хотя, впрочем, сегодня ей пряник таки перепал — сегодня она так славно пообедала, целый кус ветчины с зелёным горошком. Она даже поплакала над таким обедом, но она ведь такая глупая, такая глупая.

— И потом, этот Белл, — продолжала она, и я не смог уловить и намёка на связь с предыдущим, — эдак кто угодно расстроится, посмотреть, как он зачастил в церковь, мол, его матушка готовится встретиться с Иисусом и всё такое, и вот на тебе, ничего она такое помирать не собирается, а по полбутылки шампанского в день выдувает, а потом Григг, ну, вы знаете, который проповедует, спрашивает Белла, правда, мол, какая я весёлая, ну, не то, конечно, как в молодости, а тогда мне плевать было, я любого гуляку на Холборне могла умыть, да меня ещё и сейчас если бы приодеть, да если б зубы были, так я ого-го! Я потеряла бедняжку Уоткинса, но тут уж, конечно, ничего не поделаешь, и потом, я потеряла мою дорогую Розу. Дура старая, надо ж, поехала кататься в карете, ну и подхватила бронхитик. Кто б мог подумать, я ещё поцеловала бедняжку Розу в Пассаже, и она мне купила свининки, кто бы мог подумать, что я её больше не увижу, и её друг, настоящий джентльмен, он тоже её любил, человек женатый. Я так думаю, от неё уж теперь ничего не осталось. Вот встала бы из могилы и увидела б мой больной палец, то-то бы заплакала, а я бы ей — не волнуйся, лапа, я в порядке. Батюшки, опять дождь собирается. Как я ненавижу, когда сыро в субботу вечером — эти бедняжки в своих белых чулочках, и надо зарабатывать на жизнь… — и прочая, и прочая.

И всё же годы не властны над этой безбожной старой греховодницей, как должно было бы ожидать по всем понятиям. Какую уж там жизнь она ни вела, для неё она в высшей степени подходит. По временам она отпускает нам намёки, что всё ещё в большом спросе; иногда же говорит в совсем другом тоне. Последние десять лет она даже самому Джо Кингу не позволяет хотя бы даже губами к своим губам прикоснуться. Нет уж, баранья котлета и то лучше.

— Ого-го, вы бы меня видали в мои золотые семнадцать! Я была паинькой у моей бедняжки мамы, а уж она была красотка, хотя мне нельзя такое говорить. Полный рот зубов, да каких. Позор какой, пришлось так и хоронить её в таких зубах.

Я знаю только одно, что её шокировало — то, что её сын Том и его жена Топси учат своего младенца ругаться.

— О, это жуть какая-то кошмарная, — воскликнула она. — Я даже не знаю, что эти слова значат, но я ему прямо сказала, что он пьянь синерылая.

На самом деле, я подозреваю, что старушке всё это скорее по душе.

— Постойте-ка, миссис Джапп, — сказал я, — ведь женой Тома была не Топси, вы, помнится, называли её Фиби?

— Ну да, — отвечала она, — но Фиби плохо себя вела, и теперь это Топси.

Эрнестова дочь Алиса немногим более года тому назад вышла замуж за друга своего детства. Эрнест дал им всё, что они захотели, и много больше. Они уже подарили ему внука, и я не сомневаюсь, что подарят ещё не одного. Джорджи в свои двадцать один уже владеет отличным пароходом, который купил ему отец. Лет в четырнадцать он начал ходить на баркасе со стариком Роллингсом и Джеком от Рочестера к верховьям Темзы; потом отец купил ему и Джеку по собственному баркасу, потом по паруснику, потом по пароходу. Я не очень хорошо знаю, как люди зарабатывают деньги, имея пароходы, но он всё делает, как там принято, и, судя по всему, это приносит ему хороший доход. Лицом он очень похож на своего отца, но без искры — насколько я могу судить — литературного таланта; у него неплохое чувство юмора и здравого смысла в изобилии, но его внутреннее чутьё очевидно практического свойства. Я не уверен, кого он больше наводит мне на память — Эрнеста или Теобальда, если бы тот был моряком. До смерти Теобальда Эрнест дважды в год ездил погостить к нему в Бэттерсби, и у них наладились отличные отношения, несмотря на то, что соседское духовенство именовало «ужасающими книгами, которые написал мистер Эрнест Понтифик». Может статься, что гармония, или скорее отсутствие диссонанса между ними поддерживало то обстоятельство, что Теобальд ни разу не заглянул ни в одну из работ сына, а Эрнест, разумеется, ни разу не упомянул о них в присутствии отца. Отец с сыном, как я сказал, прекрасно ладили, но при этом факт остаётся фактом — Эрнестовы посещения были непродолжительными и не слишком частыми. Один раз Теобальд высказал пожелание, чтобы Эрнест привёз детей, но тот знал, что им это не понравится, и не привёз.

По временам Теобальд приезжал в город по каким-то своим делам, и тогда он заглядывал на квартиру к Эрнесту; обычно он привозил с собой пару пучков салата, или кочан капусты, или пяток репок, упакованных в оберточную бумагу; он знает, говорил он Эрнесту, что в Лондоне трудно найти свежие овощи, вот он и привёз. Эрнест много раз объяснял ему, что овощи ему ни к чему, и привозить их не надо, но Теобальд настаивал, из чистого, полагаю, упрямства и желания сделать что-то вопреки желаниям сына, но при этом слишком мелкое, не достойное его внимания.

Примерно год назад его нашли мёртвым в своей постели; накануне он написал сыну следующее письмо:

«Дорогой Эрнест,

мне не о чем особенно тебе писать, но твоё письмо уже много дней лежит в преисподней неотвеченных писем, то бишь, в моём кармане, и пора бы уже мне на него ответить.

Я на диво здоров и могу с удовольствием пройти свои пять-шесть миль, но в моём возрасте никогда не знаешь, сколько ещё это протянется, а время летит быстро. Всё утро я сажал огород, но после обеда задождило.

Что собирается это кошмарное правительство делать с Ирландией? Не могу сказать, что я желал бы, чтобы они пустили на воздух мистера Глэдстоуна [282] , но если какой-нибудь дикий бык его там забодает, и он никогда не вернётся, я не стану о нём жалеть. Лорд Хартингтон [283] не совсем тот человек, которым я хотел бы его заменить, но он был бы неизмеримо лучше Глэдстоуна.

Мне невыразимо не хватает твоей сестры Шарлотты. Она вела дом, и я мог излить ей все свои мелкие огорчения, а теперь, когда Джои тоже женат, я уж и не знаю, что бы делал, если бы он или она не приходили время от времени и не ухаживали за мной. Моё единственное утешение — что Шарлотта сделает своего мужа счастливым и что он достоин её, как может муж быть достоин своей жены.

Твой любящий, поверь мне, отец,

Теобальд Понтифик».

282

Премьер-министр Уильям Глэдстоун был сторонником самоуправления Ирландии.

283

Точнее, «маркиз Хартингтон» — Спенсер Кавендиш, лидер либеральной оппозиции в палате общин.

Замечу мимоходом, что хотя Теобальд говорит о замужестве Шарлотты как о событии недавнем, на самом деле оно произошло лет за шесть до того, и было ей тогда около тридцати восьми, а мужу её — лет на семь меньше.

Было очевидно, что Теобальд мирно скончался во сне. Можно ли сказать о человеке, умершем так, что он вообще умер? Он явил феномен смерти окружающим, да, но в отношении себя самого он не только не умер, но и не думал, что собирается умирать. Это не более чем полусмерть; впрочем, и жизнь его была не более чем полужизнью. Он являл так много феноменов жизни, что в целом, надо полагать, будет логически менее затруднительно считать, что он жил, чем не родился вовсе, но это возможно только потому, что ассоциативное мышление менее строго следует букве, чем логическое.

Впрочем, общий глас о нём был не таков, а общий глас часто бывает справедливейшим.

Эрнеста завалили соболезнованиями и выражениями почтения к памяти отца.

«Он никогда, — писал доктор Мартин, тот самый, что доставил Эрнеста в сей мир, — не сказал ни о ком дурного слова. К нему не просто благоволили, но его любили все, кто имел с ним дело».

«С таким кристально честным и праведного поведения человеком, писал семейный адвокат, — мне никогда не приходилось иметь дело, ни также с более пунктуальным в исполнении любого делового обязательства».

«Нам будет прискорбно его не хватать», — написал епископ к Джои в письме, выдержанном в самых тёплых выражениях. Бедняки пребывали в оцепенении. «Никто не вспоминает о колодце, пока он не пересохнет», — сказала одна старушка, выразив этим всеобщие чувства. Эрнест знал, что все горевали вполне искренне — как о потере, которую нелегко возместить. Он чувствовал, что в хоре воздающих дань усопшему звучали лишь три неискренних голоса, и это были те самые голоса, от которых менее всего можно было бы ожидать недостатка скорби. Это были голоса Джои, Шарлотты и его собственный. Он укорял себя за то, что мог оказаться единодушным хоть с Джои, хоть с Шарлоттой по какому бы то ни было предмету, и радовался, что в данном случае должен изо всех сил скрывать это единодушие; дело было не в том, что сделал ему в жизни отец — эти обиды за давностью лет уже и не помнились, — просто отец пресекал те сыновние чувства, какие он всегда старался в себе лелеять. Пока общение между ними шло на уровне самых простых общих мест, всё было хорошо, но стоило ему отклониться даже на малую толику, он неизменно ощущал, как отец инстинктивно становился на позиции, прямо противоположные его собственным. Когда его ругали, отец всячески поддакивал всему, что говорили противники. Когда он наталкивался на препятствие, отец бывал откровенно доволен. Отзыв старого врача — что Теобальд никогда не сказал ни о ком дурного слова, — был абсолютной правдой в отношении всех, кроме самого Эрнеста, и он очень хорошо знал, что никто в мире так не повредил его репутации — тихой сапой и в той мере, в какой смел, — как его родной папа. Это весьма общее явление и весьма естественное. Часто случается, что если сын прав, то отец не прав, и отец такого положения допускать не собирается и будет препятствовать сыну изо всех сил.