Пути Деоруса

— Что мне делать?! — Бахан замотал головой.

— Сейчас мы уйдем, но потом ты нам все расскажешь про Аторца, — миролюбивым тоном произнес Ганнон, сделал шаг навстречу здоровяку и положил руку на его дубину, опуская ее вниз.

— Хорошо… — ответил парень. Он немного успокоился и присел на песок, не выпуская, все же, столб из рук. Ганнон медленно отошел на два шага назад. Он ощутил похлопывание по плечу. Это был Виннар.

— Молодец, — похвалил он. — Но времени в обрез. Давайте уже выдвигаться!

Акт 2. Глава 5 Аторцы и Аторец

Вблизи цирка скопился народ: даже в столь поздний час тут было не протолкнуться. Сцена напоминала Ганнону увиденную не так давно на Красном рынке: повсюду были толпы подвыпивших зевак, здесь щедро разбавленные полуголым береговым людом. Огни, еда и представления циркачей. Отдельные группки артистов со своими зазывалами и сборщиками денег собирали вокруг себя столько народу, сколько могли. Зазывалы не стеснялись переманивать чужих зрителей, не гнушаясь клеветой и грязными оскорблениями в адрес конкурентов. За перепалкой двух особо языкастых наблюдало публики больше, чем за представлениями, ради которых оба так старались.

— Быстрое зерно ты нам продаешь, паскудник! — кричал один из карликов-зазывал в красно-желтом костюме. — Сгниет за день, а вонять будет год, как портки твои драные!

Толпа встретила остроту одобрительным гулом и смехом. Второй зазывала – ростом не выше первого – по самую грудь натянул зеленые штаны: красуясь так перед публикой, он заработал не меньше аплодисментов. Да еще и подлил жару, с хохотом ответив оппоненту:

— Ты не бойся за мои портки: мать твоя мне их постирала, да заштопала! Рассказать, как порвались?!

Не стерпев такого оскорбления, красно-желтый бросился на второго зазывалу к вящему восторгу публики. Двое хватали друг друга за пеструю одежду и быстро оказались на земле, катаясь и осыпая друг дружку ударами. Скоро вся земля была покрыта медью и курумом: такое представление было зрителям больше по вкусу.

Времени на это сомнительное зрелище не было, и группа во главе с Виннаром продолжила проталкиваться сквозь толпу к сердцу цирка – кибиткам и повозкам, где жили сами артисты. Акробаты, факиры и силачи работали с разношерстной толпой, а в самом цирке давали спектакль для чуть более изысканной публики. Повозки и разноцветные шатры окружали сцену, вокруг которой собралась пара сотен горожан. Виннар приказал отряду остановиться, чтобы обсудить план.

— Нужно тихо осмотреть палатки и повозки. На той стороне от сцены безлюдно, обойдите, но держите ухо востро, если позову, — приказал капитан.

— А что с той палаткой? — Один из подземников указывал на самый большой шатер, примыкавший к сцене. Оттуда постоянно выносили реквизит, входили и выходили люди. Изнутри шатер был хорошо освещен, похоже, он служил домом для циркачей.

— Надо незаметно зайти, послушать, поговорить, — прошептал Васар. Он ухмыльнулся, глядя на Ганнона. Затем предводитель подземников подтолкнул его в сторону шатра. — Ну же, у тебя хорошо выйдет.

— Он прав. Театр это по твоей части, — сказал Виннар и развел руками. — Не волнуйся: я со своими постою снаружи, пока остальные обыскивают повозки, а если задержишься – придем сами. Подтянется подкрепление, — обратился он уже к легионерам, — отправляйте ко мне.

Воины разошлись в стороны, а Ганнон в сопровождении Виннара и его людей шел мимо сцены ко входу за кулисы. В Белом Городе, конечно же, ставили «Марш Легионера», куда без него. Повозка с намалеванными глазами изображала корабль, на носу которого стоял ряженый бородатый легионер: сдвинув брови, он смотрел вдаль. Когда «корабль», наконец, тряхнуло будто бы от столкновения о берег, циркач, сделав сальто, соскочил с него прямо на плечи подбежавшему товарищу. Толпа только успела начать аплодировать прыжку, как одеяние акробата развернулось, скрывая в своих недрах нижнего артиста. Раздались овации, смех и выкрики «Руббрум!».

«Услышь поступь» — тут же отозвалось эхо в голове у Ганнона. Высоченный «легионер» стал маршировать на месте, двигая руками, в одной из которых держал огромный бутафорский меч. Мимо него один за другим пробегали люди, державшие путевые столбы, изображая марш по торговой дороге, что на глазах превращалась в Тропу Легионера, а сам Руббрум награждал каждый столб ударом меча, раз за разом вызывая восторженные крики зрителей.

Двигаясь вместе с потоком цирковой обслуги, несущей массивные декорации крепостных стен, Ганнон легко проскользнул за сцену. Навстречу ему в нелепо тяжелых бутафорских доспехах с трудом пробирался актер, изображавший Миртока. Пройдя через несколько «комнат», разделенных полотнищами, Ганнон наконец остался один. Сквозь тканевые стены просвечивали огни, виднелись силуэты. Похоже, в этой комнате хранили реквизит, что не был нужен прямо сейчас. Он медленно прошел мимо сундуков и сваленных в кучу мешков. Приоткрыв крышку одного из сундуков, он увидел кривляющуюся маску, изображавшую плач. Ганнон вспомнил, как много лет назад прямо в такой маске актеру отрубили голову за неуважение к предку нынешних королей, прозванному Унылым.

Ненавистный на Аторе, он стал героем насмешливых легенд и спектаклей. В Белом городе такое, конечно, ставить не будут, но вот в землях ближе к Арватосу знать хорошо заплатит за зрелище, унижающее любого из Гамилькаров. Пусть сами лорды и считают аторцев «грязью». Ганнон прикрыл глаза и вновь припомнил имена и гербы мятежников, «мелочь» в сто золотых харов, оружие в землях Дара… Юноша вздрогнул, вырванный из раздумий громкими голосами. Слава богам, они раздавались из-за занавесок. «Опять я провалился в грезы! Молковы пергаменты, каждый раз!» — отругал себя Ганнон и прислушался: несколько человек сидели за столом в шаге от него.

— Есть еще вино? — спрашивал низкий мужской голос.

— Да, но только местное, — отвечал еще более глубокий голос.

— Молк, эта рыбья чешуя? Нет, положи на место! Я же сказал: вино! — уточнил циркач, и Ганнон действительно различил странное произношение этого слова.

— Свое продали за вечер, — вступил мягкий женский голос с легкой хрипотцой, — вышло прилично – нравится оно им.

— Всем оно нравится, а торговать почти не дают. Эти голодранцы со своим брухтом, со всего пляжа сбежались попить хмельного.

— Не вали на работяг, они тоже под ярмом, это все купцы…

— Аргх! Порезал руку! — воскликнул недовольный мужской голос. — Баал послал нам этот урум-дурум, сил моих уже нет!

— Это моих сил нет слушать твои причитания, купи уже здесь нож! — отвечала ему женщина. — Нам еще несколько месяцев кататься.

— И что потом? Выбросить железо? Это грех!

— Отдай, подари, продай… Боги, как с тобой сложно! Мучайся с дурумовым, если тебе так больше нравится, мне все равно!

— Ага. А я, значит, выбрось. Хотя Габха уже и…

— Тихо ты, дурень! — зашипела женщина. Послышалась возня и шаги.

С этими словами занавеска откинулась и в слабом свете показалось лицо с рыжей бородой, похоже, это был Руббрум. С удивленно распахнутыми глазами циркач попятился обратно вовнутрь, рука его протянулась вбок и скрылась за пологом тканной стены. Нож? Но нет, когда артист прошел вглубь освещенной комнаты, стало видно его руки, они были пустыми. Потом стало видно и все остальное: циркач оказался… циркачкой.

— Кто ты, Барбатос подери, такой? — воскликнула она. Сомнений не было — Руббрума изображала женщина. Обладательница мягкого голоса и рыжей бороды дошла до середины комнаты, по обе стороны от нее встали двое циркачей. Один из них, с перемотанной левой рукой, в правой держал нож зеленого цвета с голубыми прожилками. Второй – необъятных размеров силач – просто сложил руки на груди. Оружия у него не было, но оно ему и не требовалось.