Пути Деоруса

Ганнон последовал совету и, дрожа, прополз по ветке к центру дерева. Сердцевина и правда оказалась пустой, хоть толщина древесины и была не меньше пяти шагов – он спокойно улегся на ней. В центре дерева был настоящий пруд, пять руббов от края до края. Так и не сумев справиться с узлом, юноша выругался и отрезал веревку кинжалом. Чудо, что ничего не выпало, пока его вытягивали обратно. «И это у них называется «низом»? Все у аторцев наоборот!» — подумал он, а рука его тем временем нащупала что-то странное: в выдолбленном в коре углублении лежала длинная ровная палка с дурумовым крюком на конце. Рукоятка была гладко отшлифована и, судя по виду, клюка лежала тут уже давно. Юноша взял ее, чтобы как следует рассмотреть: с одного конца оружие было запачкано кровью, видимо, он далеко не первый на кого тут нападали птицы.

Чайки ныряли в воду и выныривали с добычей, мелкая рыбешка в изобилии плескалась у самой поверхности. Похоже, остальным птицам было не до человека, но крюк Ганнон на всякий случай из рук не выпускал. Послышался шипящий звук трения, теперь уже оба каната, перекинутые через ветку, двигались медленно и с усилием. Ганнон подполз к краю и увидел, что к нему приближается лодка. Натужные стоны аторцев, поднимающих эту тяжесть, были слышны и наверху. Посудина была закреплена с двух концов и висела параллельно ветви. Когда она дошла до верха, дерево ударилось о дерево: перетянуть ее как Ганнона было невозможно.

Стараясь действовать как можно быстрее, чтобы аторцы не надорвались, юноша протянул крюк к носу лодки. Он тянул сидя, помогая себе ногами, секунда — и лодка стояла рядом с ним. Канаты юноша резать уже не стал и, честно повозившись с узлами, отправил их вниз. Он глянул своим провожатым вслед, аторцы быстро спрятали все свои вещи и направились прочь. Оглядываться никто не стал.

Ганнон положил крюк на место, столкнул лодку на воду и впрыгнул в нее. Раскачавшись, он едва не перевернулся. Суденышко оказалось небольшим и довольно легким, если не поднимать его на дерево, конечно. Внутрь заботливо положили огниво и несколько факелов. В отдельном свертке лежало с дюжину дурумовых ножей. Что ж, у него была лодка, она была на воде… на высоте молковой Черной Башни, а идти полагалось низом. Юноша взял в руки один из ножей, ему вспомнился Роннак и его раны. Нет, не та в шее, что стала для него последней, а рассказ о ране в боку, полученной под землей. Ему не верили даже свои, но подземник оказался прав, на удивление, во многом… И в то же время он дурно распорядился своей правотой.

Небольшое опоздание сыграло путешественнику на руку, ждать пришлось недолго. Чайки еще не успели осмелеть и снова проявить к нему интерес, как раздалось глухое урчание, которое юноша прочувствовал всеми костями. Птицы тут же метнулись прочь, роняя добычу, и полетели на восток – к морю. Со звуком, похожим на бурления в переполненном животе гиганта, вода в клене начала убывать, увлекая лодку вниз, внутрь ствола.

Акт 3. Глава 7 Невиданное

Влажные стены из древесины скользили вверх, а кружок света над головой медленно уменьшался. «Боннар бы точно захотел на такое посмотреть», — подумал Ганнон, оглядывая блестящую внутреннюю поверхность ствола. Он взял огниво и решил попрактиковаться, пока еще было светло. Искры высекались на удивление легко, можно было поберечь факелы до низа, где бы он ни был. «Так или иначе где-то он должен был быть», — подбодрил юноша себя. Дерево сменилось камнем, на влажной поверхности которого все еще отражался дневной свет, но через несколько десятков руббов последние блики исчезли. Ганнон нащупал факел и положил так, чтобы просмоленный конец выглядывал за борт. После нескольких попыток искры подожгли тряпицу и на стенах заплясали причудливые алые огни, отраженные от водной глади.

Юноша настолько привык к плавному движению, что, когда оно прекратилось, Ганнон дернулся и схватился рукой за борт, раскачав лодку. Свет факела создавал блики на сглаженных водой каменных сводах, будто сделанных из перламутра. Пещера была не выше двух руббов в высоту, но очень широкой. Освещения хватало, чтобы отчетливо разглядеть несколько темнеющих проходов справа, но все, что лежало дальше, скрадывала тьма. Ганнон задумался, какую же очевидную цель он сейчас представляет, — одинокий огонек посреди темноты, абсолютно дезориентированный и беспомощный. Оставалось только довериться отношениям аторцев с троглодитами, которые выглядели хорошо налаженными. Убить чужака можно было и проще.

***

Юноша смотрел на догорающий факел, гадая, долго ли придется ждать. Коротая время, он глядел то на пламя, то в окружающую тьму, после чего внимательно рассматривал световое пятно, что оставалось перед его взором и медленно рассасывалось, словно его поглощала чернота. Он успел повторить это трижды, но на четвертый раз огонек отказался сгинуть. Ганнон прищурился и заморгал, но ничего не поменялось: пятнышко света становилось все больше.

Вскоре внутри света проявились и контуры человека: бледный – совсем белый – долговязый мужчина держал в руке бутыль с жидкостью, светящейся холодным зеленым светом. Зеленые и оранжевые отблески играли на потолке, отвоевывая и снова отдавая территорию и отражаясь в абсолютно черных – будто лишенных белков – глазах троглодита. На его светлом лбу темнел уродливый, выпирающий шрам, похожий на раковину улитки. Черная борода и шапка волос оставляли видимыми только часть лба, скулы и острый, крючковатый нос. Он был одет в бриджи и жилетку, совсем как Аторец с пляжа, по виду они были сделаны на поверхности.

— Я от Габхи, — тихо сказал Ганнон: вспомнив наставления Ятты, он не стал упоминать ее имя.

— Хосп. От кого ж еще, — пробурчал мужчина. Он не шептал, но голос его был лишен всякой звонкости. — Раньше ты не видел. — Он, видимо, хотел сказать «тебя не видел»: на Део троглодит говорил не очень складно, но, впрочем, вполне понятно. — Дурум, — твердо произнес он.

— Вот он. — Юноша передал троглодиту сверток. Тот взвесил его в руках и вздохнул.

— Один человек, много дурум. Далеко путь?

— Ташмор.

— Ташмор… — задумчиво повторил собеседник.

— Это через море, молк, вы же, наверное, и не видели моря…

— Это ты не видел моря! — неожиданно вскинулся троглодит, глаза его сверкнули, как осколки обсидиана, он поджал губы и гневно смотрел на гостя, тяжело дыша.

— Так… вы знаете, куда мне надо.

— Знаете. Я знаю, мы идем, но ход еще с вода. Придется идти через… — он замешкался, вспоминая слово, — Там, где живут. Поселение.

— Это плохо?

— Они… злые, хоть и слабые.

— Меня там будут не рады видеть?

— Да, таких, как тебя, не любят, таких, как меня, – тоже, — коряво, однако довольно понятно ответил троглодит и прикрыл глаза, уговаривая себя начать тяжелое, но необходимое дело. — Много дурум — хорошо, мой раскололся. — С глаголами он совсем не ошибался. — Возьми вещи. Потом дам сокровище. Скажу – спрячь. — Он протянул Ганнону свою сумку и показал бутыль. — Те, кто сверху, говорят, что это делают люди как ты, скрытный. — Мужчина потер лицо рукой, видимо, намекая на темный цвет кожи пришельца с поверхности.

Ганнон осмотрел стеклянный фонарь: очень светлое стекло, лишь слегка мутное. И правда работа неардо, низ был бережно замотан чем-то мягким, ручка сделана на совесть. Сумка оказалась неожиданно тяжелой, но спорить с проводником сейчас было бы глупо. Факел как раз догорел, и пляшущий рыжий свет сменился более тусклым, но ровным сиянием странной жидкости. Проводник бодро пошел вперед, ловко преодолевая неровности и обходя ямы. Гость с поверхности старался идти за ним след в след и поплатился: глядя на ноги своего спутника, он приложился головой о сталактит, в глазах сверкнули искры. Оглянувшись на звук, троглодит вжал голову в плечи. Следуя этому немому совету, Ганнон пригнулся совсем как подземники из отряда Роннака.