Пути непроглядные

Похмелья это, впрочем, не отменяло, что могло бы послужить ему уроком, не будь он уже сыт по горло всякими уроками. Он знал по опыту, что лучше всего прочищает голову опасность и если случится идти в бой, от похмелья не останется и следа – до тех пор, правда, пока все не успокоится. Пока же никакой опасности не наблюдалось, хотя Рольван не переставал ее ожидать. Встречные – добрая половина их сопровождала груженые шерстью повозки, ибо как раз закончилась пора стрижки овец – не обращали никакого внимания на двух путников, и даже прогрохотавший мимо вооруженный отряд лишь потеснил их с дороги и умчался прочь.

Вместе с памятью и дурным нравом Игре вернула себе и привычку распоряжаться, ни с кем не советуясь. В другое время Рольван, возможно, не удержался бы и затеял по этому поводу ссору, теперь же ему было все равно. Он покорно следовал за дрейвкой, ведя в поводу груженого поклажей Гвейрова коня, насвистывая и не забывая глядеть по сторонам. А если вид у него при этом был не слишком внушительный, то и дама, что он подвязался охранять, выглядела не лучше, награды же за преданную службу не ожидалось вовсе. Если, конечно, не принимать за награду грубость и равнодушие – уж этого-то ему доставалось сколько угодно.

– Не свисти, – сказала Игре, оглянувшись. – Невозможно слушать.

Проснувшись, она первым делом потребовала воды и мыла, а затем выгнала Рольвана из комнаты. Теперь ее вымытые и расчесанные, но все равно непослушные волосы сияли нестерпимо-медным блеском. Казалось странным, что сегодняшнее чересчур яркое солнце еще не расплавило их.

Глаза под этим огненным ореолом были совершенно волчьими. Иного Рольван и не ожидал. Он ответил без обиды:

– А ты не злись.

Игре раздраженно фыркнула и вновь послала Тику вперед. Чужая рубашка висела ней, словно подпоясанный мешок, что ничуть не умаляло ее надменности. Облаченная в традиционные одежды Верховного дрейва, в окружении внимательных последователей, и тогда она вряд ли была бы самоувереннее. Рольван вздохнул и безрадостно подумал, что путешествие за Врата ему все-таки придется совершить.

В тот раз, целую вечность тому назад, когда вызывался отправиться за Гвейром, он думал лишь о том, чтобы привязать Игре, не дать ей уйти своей дорогой в одиночку. Вернет ли она свою силу, нет ли, откроет ли Врата – казалось делом отдаленного будущего, а в своей жизни воина Рольван не привык заглядывать надолго вперед. Каждое «завтра» предварялось оговоркой «если буду жив»; так он поступал с тех пор, как предпочел опасности тидирской службы мирной судьбе священника.

Ныне же его дорога вела прямиком к Вратам и неведомое за ними вот-вот должно было стать для него явью. Что делать ему с этой явью, он понятия не имел. Все, чему его учили, во что он верил и продолжал верить, сходилось в одном – держаться от этого всего как можно дальше.

Он спросил об этом Игре, выбрав момент, когда она казалась не слишком раздраженной, сразу после ужина, сидя вместе с нею у медленно затухающего костра. Деревья высились кругом, словно почетная стража, протягивали темные ветви-руки, приветствуя и прося благословения Верховной дрейвки. Глядя на ее лицо с пляшущими в зрачках отражениями костра, в обрамлении растрепанных завитков волос – даже в темноте было видно, до чего они рыжие, – Рольван мог поверить во что угодно и не удивился бы, узнав, что деревья говорят с Игре и та отвечает им на их собственном языке.

– Ты скажешь, что мне делать там, на той стороне? – спросил он. – Раз уж ты снова общаешься с богами…

– Я уже говорила – я не знаю, – отрезала она.

Рольван кивнул и не стал расспрашивать дальше. Чуть погодя Игре заговорила сама, уже не таким резким тоном:

– Это правда, я ничего об этом не знаю. Богиня позволила мне открыть их, но только если я сама туда не пойду. Я сказала ей о тебе, а она…

Рольван не смог припомнить, чтобы хоть раз прежде он видел Игре сконфуженной.

– Ну, меня твоей богине любить не за что.

– Нет, не то. Она… рассмеялась, когда я упомянула тебя. Сказала: «Вот и посмотрим, на что он годится». И еще: «Надо бы испытать его прежде, чем впускать. Пожалуй, так и сделаем. Это будет весело».

– Весело?! – он вздрогнул от накатившего гнева.

Игре удивленно подняла глаза:

– Что?

– Сука, – отчетливо произнес Рольван. – Сука она, твоя богиня. Так и передай ей, в следующий раз, когда…

Ловкости ее прыжка позавидовал бы самый быстрый зверь. Рольван не договорил, обнаружив себя лежащим на земле с прижатым к горлу острием ножа.

– Я вобью тебе обратно в глотку… – сверкая волчьими глазами, прорычала Игре, – в твою грязную глотку каждое твое грязное…

– Давай же, режь, ну, – прохрипел он. Острое железо царапало кожу. – Я ведь не заслужил ничего лучшего, Игре, правда?

Он видел, как она резко задохнулась, и приготовился к худшему, но Игре еще раз обожгла его ненавидящим взглядом и убрала нож. Вернулась на свое место и стала глядеть в огонь.

Рольван сел, отряхивая плащ.

– Можешь убить меня, я все равно не понимаю, как ты можешь еще им служить, после всего? Они заставили тебя превратиться в волка, потерять разум, и все это, чтобы посмотреть, как я себя поведу! Еще и Аску твою ради этого убрали, ведь так?

– Нет!

– Конечно же, да! И колдунья в Гиде умерла так вовремя, неужели ты не видишь? Прах побери, Игре, да открой ты глаза! Эти твои боги нарочно оставили тебя без помощи, чтобы мне пришлось… пришлось самому тебя возвращать. Да они тобой просто играют, как будто ты…

– Заткнись! – выкрикнула она. Увидела, что он собирается продолжить, и добавила быстро: – Пожалуйста!

Рольван замолчал. Тишина повисла такая, что у него зазвенело в ушах. Тлеющее в костре полено с треском упало, развалившись на две половины, и утихшие было язычки огня снова взметнулись вверх. Осветили лицо Верховной дрейвки. По ее щекам тянулись две тонкие дорожки слез.

– Игре, – проговорил Рольван. – Прости меня. Я не скажу больше ни слова, обещаю.

– Я не понимаю, – она сердито вытерла рукавом слезы, – не понимаю, почему именно ты? Почему у тебя это получилось, почему?

– Игре… ты правда не понимаешь?

– Нет!

– А я понял, еще там, у источника. Когда ты превратилась в человека. Ты ведь не могла сама, я видел, хотела и не могла. А когда я тебя обнял и позвал… В первый раз это сделал Гвейр. Второй раз я. Скажи, что между нами двоими общего, Игре?

– Ничего!

– Если так, ты все еще бегала бы по лесу волком. Подумай лучше.

Он не удержался, добавил в голос толику насмешки, и она сразу же вскинулась обидой:

– Все, с меня хватит! Еще слово, и я…

– Хочешь спросить у своей богини? Она знает, не сомневайся.

После долгого молчания Игре ответила:

– Я не хочу ее спрашивать.

– Тогда я скажу, но тебе не понравится. Я и Гвейр, мы оба тебя любим. И, злись сколько хочешь, самое главное, что нас обоих любишь ты. Можешь теперь кричать и швыряться, Волчица – но это правда.