ПВТ. Лут

Еще одной бедой стала ненавистная беспомощность. В окружении стен волосы лежали холодной, еле живой волной, отказываясь или не имея сил подчиняться хозяину.

Учитель на все вопросы отвечал учтивым молчанием. На всю злость — предложением занять работой тело или чтением — голову.

Он потерял счет дням.

Он ни на миг не уставал думать о побеге.

***

Зонтег возвращал себе прозрачность медленно и непостижимо верно. Свет волной бежал по прикрывающей Хом полусфере, теснил ночную гладь остроглазых звездных глав. Брали голоса дневные птицы, ветер поднимал спину, тревожа глянцевито-росную реку трав.

День обещал быть солнечным. Жарким, до стеклянной полуденной ломоты.

Выпь любил рассветы. Солнце ему глянулось куда больше луны — своей нешуточной силой, животворящим теплом, упрямым постоянством. С обоими светилами он не сразу свыкся. После Полога дико было, все казалось, что сверху неусыпно смотрят, наблюдают.

Люди позже разъяснили: и луна, и солнце есть живые включения зонтега, органеллы, дневные и ночные очи его. Когда Хом дремал, открывался белый глаз, когда просыпался, раскрывал желтый. А назвали их так в силу общей человековой прапамяти, словно было уже подобное, давно, не здесь, не с ними…

Выпь потянулся, скидывая ночное оцепенение, затолкал в сумку эдр. Олары тоже зашевелились, захлопали плавниками, взмывая с лежек. Спины зверей ловили солнечный свет, насыщались, цветом равнялись на молодые листья.

Старый олар толкнулся в плечо и обернулся бледным брюхом кверху, вытянулся, раскинулся, точно собака. Приветливо щерил зубастую пасть. Выпь, улыбаясь, почесал твари пузо, ногтями соскребая полупрозрачную пленку. С летом у оларов начиналась линька: сбрасывали старую, тесную одежду, примеряли новую.

Олар парил, еле шевеля могучими плавниками. В длину старик тоже был немаленьким, шагов восемь, а с учетом хвоста — длинного, опасного — все пятнадцать.

Кожа на хребте и крылах имела особые структурные включения пигментации — фотоэлементы. Животные вбирали в себя солнечную энергию, использовали для жизни и защиты. Удар электрическим током мог свалить с ног сильного взрослого мужчину.

— Ну что, ребята? Полетели домой?

Олар с готовностью перевернулся, дозволяя пастуху одеть себя в мягкую упряжь и заседлать. Обычаем на летунах держались лежа или сидя, но Выпь предпочитал стоять на коленях.

— Поехали!

Олар беззвучно плеснул плавниками-крыльями, мощно нырнул вверх, в рассвет. Стая потянулась следом.

***

На ферме их уже ждали. Девушка в синем рабочем комбинезоне, с укрытыми выгоревшим платком медными волосами, приветственно взмахнула рукой, давая зеленую дорогу оларам.

— Смотрю, вы с Омутом просто не разлей вода, — сказала с усмешкой.

Ноги ее по колено мокры были от росы — работа на ферме начиналась до рассвета.

— Надеюсь, он тоже так считает, — Выпь кивнул знакомым ребятам, с корзинами на плечах идущим к старому саду.

В сезон требовались все рабочие руки.

Сад яблочных ягод принадлежал уже третьему поколению семьи. В дальнем конце участка, знал Выпь, сохранились первые материнские деревья, обнесенные изгородью. Они до сих пор плодоносили, и сбор — рубиново-чистый, прозрачный на солнечном глазу, сладкий до горячей горечи — отправлялся прямиком на стол Князю.

Девушка погладила крупного ластитого летуна, игриво прихватывающего ее ладонь ступившимися клыками. Задумчиво сказала:

— Слушай, без обид, но отец тебя когда-нибудь убьет.

Выпь изогнул бровь:

— Что такое?

— Ты вновь ночевал в поле, — сказала с укором, подняв на парня глаза.

Солодовые глаза, темно-золотистая кожа и медные волосы, завивающиеся тугими кольцами — мастью Медяна пошла в мать, деву с Хома Оливы. Нравом — в отца, и почти все справедливо звали семейное фермерское хозяйство «Два барана».

— Ага, ночевал. И что с того?

— Это опасно, чудило.

— Это безопаснее, чем дневная прогулка по улице, — спокойно парировал Выпь.

Споры касательно его авторских методов пастьбы и дрессуры не затевал с ним только ленивый, все остальные считали своей прямой обязанностью и священным долгом одарить пастуха советом и бесценным личным мнением.

— Ты сумасшедший, — Медяна покачала головой,— умалишот с темным прошлым.

Выпь лишь улыбнулся, перенимая плетеную корзину, до верха полную яблочных ягод. Вдохнул их запах — такой сладкий и свежий, что голова начинала кружиться.

— Омут нам поможет, так?

И без колебаний пристроил поклажу на спине животного. Олар не возражал, благо все их племя отличалось силой и плавным ходом, стакан на хребет поставь — ни капли не прольют.

— Ну да, элитное верховое животное и для рабочей поклажи сгодится,— фыркнула девушка.

— Чтобы не зазнавался, — они двинулись к саду, Выпь придерживал рукой корзину, Медяна помахивала сорванным прутиком, не забывая стричь глазами по сторонам.

Хозяйка она была строгая, но справедливая.

— Кстати о зазнайстве. Что думаешь делать с Мороком?

— Объезжу, — сказал спокойно, как о давно решенном.

Его спутница недоверчиво сморщила нос. Отмахнула прутом любопытную пчелу, танцующую над корзиной.

— Лучшие берейторы пробовали, помнишь? Он не какой-нибудь пресный ошур, это колохвост.

— Красивый, умный и сильный зверь.

— Ах, ну да, я забыла про твою тайную страсть к характерным смуглым черногривкам, — насмешливо хмыкнула Медяна.

— Это совсем не то... — Выпь смутился на миг, по худому лицу скользнула тень, точно от ночного крыла. — Но будет жаль, если такого красавца продадут на шкуру.

— А шкура у него загляденье, как раз столичным на платья... Ладно, шучу. — Заговорщически улыбнулась, толкнула друга загорелым локтем. — Я уже уломала отца дать тебе шанс. Ты ему опр-р-ределенно нр-р-равишься. Особенно когда не нарываешься.

— Спасибо, — подумав, кивнул Выпь.

— Так по заслугам, — великодушно пожала плечами девушка, — а если поможешь с ягодой в ночную смену, будешь нравиться и мне...

Сложнее всего дался Выпь новый язык обитаемой зоны Лута, язык двудомной масти. Сурдо — для мужчин, сурда — для женщин. Выручила молодость, выручило то, что отступать было некуда, только переть вперед и вверх, только приспосабливаться.

Молчаливого паренька, к его удивлению, не сторонились. Брали в работу — на фермы, на стройки, на черный труд, затем, когда более-менее настропалился болтать по-местному, стали занимать как подавальщика в забегаловках. Выпь не брезговал тяжелой работой, однако на одном месте не засиживался. Благо, язык на всех Хомах Уймы был единым, а веллеры, худые лодчонки с роскошными крыльями, и трафарет-корабеллы — тэшки — регулярно перемещались от одного к другому.