ПВТ. Сиаль

— Юноша черноволосый и смуглый, прекрасный собой, что стоял подле тебя тогда, на площади. Кажется, он единственный не смутился внезапным представлением и не отступил от тебя, когда прочие отшатнулись.

— Ага, понял, — Выпь не вздрогнул, не сжался виновато. — Это Юга.

— Ты любишь его, конечно?

— Конеч... Что?!

— Вы любовники?

— Конечно, нет! — Выпь удивился настолько, что забыл сдерживать голос. — Каким образом?!

— Об этом лучше спроси у него, уверена, ему есть что рассказать. Впрочем, я рада, что вас связывает исключительно дружба. Это прекрасно, чисто и честно.

— Ага, — Выпь отвел взгляд и ссутулился.

Теперь их ничего не связывало. Ничего чистого и честного.

— «Да», Выпь. Не «ага», а «да». Ты понял?

— А... Да.

— Замечательно. Покажи мне, пожалуйста, что ты разучил с моими малышами на прошлом занятии.

«Малыши», три вызволенных из клети овдо, за мирную длину отъелись, успокоились и приспособились к новым условиям. Султана держалась с ними ровно, ласково, совершенно не боялась.

Отношение к пастуху было схожим.

Когда Выпь очнулся, первое, что он увидел, была зареванная Серебрянка. Почти человек, но в крупной и плотной чешуе. С ног до головы. Единственное, естественное ее платье. Ростом она сравнялась с голенастыми человеческими подростками, но волос так и не нажила.

Вторым явлением оказался Гаер. Исключительно рыжий парень паковал маленький сундук, укладывая обернутые в тряпицы колкие, блестящие инструменты. Сильно пахло кровью и чем-то еще — резким, с гадким призвуком избыточной, ненастоящей чистоты. Гаер с ухмылкой обернулся, мигнул зеленым глазом.

— Прочухался, не? Свезло тебе, пастух. Свободно мог и коньки отбросить, что же ты так неаккуратно-то?

Он хотел отвечать — и не смог. Горло было словно пережато, перегорожено чем-то холодным и жестким.

— Молчишь? Молчи, тебе это полезно. Пока фильтры приживутся, лучше глотку не напрягай, — хохотнул, — и тут бы твой рапцис морено черноглазый пошло сшутил бы, да-с. Угораздило же вас, взаимно вляпаться. Нарочно не придумаешь... Ладно, я сваливаю. Не благодари, это в моих же интересах.

Дом закрыл дверь за маркировщиком. Выпь осторожно коснулся пальцами шеи: две узкие полосы, одна ниже, другая выше. Больно и холодно.

Двойной ошейник.

Двойная преграда.

— Он поставил тебе что-то вроде ограничителей-сепараторов, как я поняла, — тихо сказала Серебрянка, подходя ближе, — объяснил, что так будет лучше.

— Ты его позвала? — голос слушался, но плохо.

Девочка виновато опустила голову. Поправила одеяло:

— Ты был словно мертвый, Выпь. Ни сердца, ни дыхания... Я так испугалась. Прости.

— Что он сказал?

— Ничего. Ничего не сказал и не спросил. Только присвистнул. Выпь? Где Юга?

***

В то веко Юга не помнил, как вернулся в Дом. На одной памяти. На одном желании — оказаться дальше, дальше, еще дальше от желтоглазого Второго.

Было больно и — раньше он первым бы над этим посмеялся — обидно. Горько, почти до тошноты.

Следующим веком он уже работал, отсмеиваясь или огрызаясь на любые вопросы касательно Выпь.

Пастух не пришел.

Зато явился Гаер. Сел, наглый, рыжий, у самого у помоста.

Он смотрел странно. Не с жадной, липкой похотью, а словно пристрастно изучая диковинное существо, не отвратительное, но очень своеобразное.

Юга было все едино и Провал по колено, поэтому, когда тиа Плюм-Бум отправила его наверх, выразительно скосившись на маркировщика, Юга и глазом не моргнул. Готов был к чему угодно — злой, нетерпеливый — но не к тому, что разноглазый, когда зарастет за ними дверь, скажет:

— Ну, здравствуй, Третий.

***

А с последним из кодлы Бланша он столкнулся случайно.

Гулял, бездумно наматывая улицы и переулки, будто мало было ему трудной, телесной работы в заведении. Чего хотел? Едва ли — увидеть Выпь.

Почти две длины с того века минуло.

Заметили друг друга. Не-людь радостно осклабился, Юга ответил цепной улыбкой, ценной не менее. Подошел сам, благо пересекло их в каких-то лабиринтах старых, мертвых или глубоко уснувших Домов.

— Что, соскучился, падла? — нашелся не-людь, притискивая его за шею к рябой, рыхлой стене. — Думал, не сыщу? Где твой приятель?

— Ай, неужто он тебе к сердцу припал, не я? — сухим горлом рассмеялся Юга, облизывая темные губы и — глаза в глаза.

— Шлюшка чернявая, — процедил враг, любовно сжимая гладкое смуглое горло, — моих ребят твой дружок положил, за то ему живьем на собственных кишках болтаться. С тобой по-другому столкуемся.

— По-другому, — согласно опустил ресницы Юга.

Медленно стянул грубую веревку с косы.

Освобожденные, волосы разлились по спине, туго плеснули в бедра, накрыли каменную, давно не чищенную брусчатку.

— Э-э-э, что за шутки, облюдок...

Не-людь попятился. Споткнулся, когда подхватило под колени что-то черное, быстрое; подхватило, провешивая вниз головой — запрыгала перед глазами каменная кладка, упали бочины Домов.

— На кишках болтаться, говоришь? — протянул задумчиво Юга, из головы которого все текла и текла неохватная масса волос.

Ему не было страшно: глаза затопила все разрешающая и все разрушающая ярость.

— Нет! — противник рванулся из пут, а путы рванули в ответ, да так, что отлетела прочь и голова, и руки с ногами.

Остатнее тулово влажно шлепнулось о камень. Юга брезгливо провел пальцами по бусам, смахивая эхо чужих рук и мелкий кровяной сор.

Белый, как Самантовая роща, видок пятился прочь, за угол, икая от страха.

Ох, не к добру завела его дурная голова в теснину улиц. Одна надежда была — до вердо успеть добраться.

***

— Ты слышал последние вести, Выпь? — мелодичный голос Зои вывел пастуха из раздумий.

— Нет.

Она вежливо улыбнулась — точнее, он угадал улыбку под нарядно расшитой, богатой ткани, вуалью. Соединила кончики пальцев в оковках нарядных перстней.