Пыльные окна

«Знаете, я конечно всего лишь младший менеджер, но не советовал бы вам заключать сделку с этим человеком» — Уволили? Какая разница, если через месяц в офис наведываются «маски-шоу», а генеральный ударяется в бега.

Дело даже не в осторожности, предусмотрительности или трусости.

Мы просто умеем видеть то, что не видят другие.

Для хорошего «индикатора» будущее всегда ярче прошлого. Для хорошего «индикатора» мысли всегда важнее слов.

Расплатившись, я напялил куртку и, замотав шею толстым колючим шарфом кирпичного цвета, отправился на прогулку.

Прошелся по хвойной аллее до залитой гигантской лужей пустой остановки. Не спеша вернулся к корпусу. Обошел его по периметру, по скользкой тропинке спустился к воде. Прогулялся до песчаного берега водохранилища.

По свинцовой поверхности воды пробегала мелкая рябь. Возле далекого причала лежали, зарывшись в песок, перевернутые лодки.

На берегу дети в осенних шапках и куртках строили из влажного песка громадный замок. Было что-то мистическое, что-то нереальное и недетское в их сосредоточенной молчаливой работе. Они казались жрецами, пытающимися вернуть в мир жаркое летнее солнце. И вопреки законам природы продлить его недолгую жизнь с помощью своих строгих и молчаливых ритуалов.

Я повернулся спиной к воде, внимательно глядя под ноги, вскарабкался по склону, углубился в лес.

На ветру шумели кроны сосен, подошвы ботинок утопали в рыжем ковре из опавших хвойных игл.

Можно было приступать к делу прямо сейчас. Но старик сам сказал, вести себя осторожнее. Так и сделаем.

Подышим сначала местным воздухом, приглядимся, адаптируемся. А потом уже, помолясь, приступим…

Когда я вернулся к гостинице, на стоянке прибавилась еще одна машина. Изрядно политая грязью бежевая «вольво».

И номер этой машины мне был прекрасно знаком.

Я помедлил перед входом. Мне совершенно не хотелось видеть того, кто приехал. Но ошиваться на ступенях возле дверей, подставляясь колючему холодному ветру, было глупо.

Рано или поздно жизнь должна была свести нас вновь. Пускай это и произойдет теперь.

В холле, под сенью размашистого фикуса, сидел в кресле широкоплечий парень в расстегнутом светлом пальто. Выглядел он как ожившая реклама сети модных магазинов мужской одежды.

Глядя поверх зеркальных солнечных очков, какие любят носить штатовские пилоты, он сосредоточенно изучал журнал, посвященный купле-продаже недвижимости.

Заметив меня, парень отложил журнал и поднялся навстречу.

Некоторое время мы молчали.

— Привет, — сказал я первым. — Как сам?

Это было очень нелепо. Но я не представлял, как можно начать разговор с ним. После того, что произошло почти полгода назад.

— Ничего, — хрипло ответил Фролов с тенью улыбки. — А ты?

— Вполне.

За зеркальными стеклами очков я не видел его глаз. Так было даже проще.

— Меня к тебе шеф прислал, — сказал он. — Для усиления.

Я кивнул. Все было понятно.

— Пошли что ли в номер, — промямлил я. — Чего мы тут-то, как эти…

Фролов развел руками. Мол, веди.

Когда-то мы были друзьями. Очень близкими друзьями. До тех пор, пока я не сорвался. С того проклятого дня мы не пересекались. Я не знал, о чем с ним говорить теперь, как себя вести, чего ждать от него. Но если старик прислал его сюда — значит так надо.

— Ой, чуть не забыл! — всплеснул руками Фролов, останавливаясь. — у меня чего есть…

Он вернулся к фикусу и извлек из-под кресла увесистый пакет. В нем что-то отчетливо звякнуло.

* * *

Фролов отставил пластиковый стаканчик. Нахмурился, подпер щеки кулаками, уставившись в распахнутое окно.

И хрипло затянул:

— Светит незнакомая звезда, снова мы оторваны от дома-а-а…

Покачав головой, я принялся разливать по очередному кругу.

— …Снова между нами гора-ада-а-а…

Я протянул Фролову его стаканчик.

— Вот все-таки классный ты мужик, Леха! — оборвал он сам себя, не допев. — Вот сколько я тебя знаю — вот какой ты.

Он показал большой палец.

— Че-ло-век! — заголосил он, страшно вращая глазами.

— Это звучит гордо! — проорал я в ответ, подаваясь вперед.

Мы столкнулись лбами над журнальным столиком, заваленным распакованными нарезками и заставленным бутылками. Произошла заминка.

Фролов выпил, с шумом занюхал рукавом пальто, прослезился и доверительно сказал:

— Повел ты себя конечно, как говн…

— Но-но! — я предостерегающе помотал пальцем у него перед носом. — Поп-прошу!

— Виноват! — Фролов поднял ладони вверх. — Виноват, из-зиняюсь! А наливай! — он махнул обеими руками, и покачнулся.

— А и налью! — дерзко парировал я.

Мы выпили еще.

Фролов бессмысленно похлопал глазами.

— А давай еще эту, ща! — заголосил он, рубя воздух ладонью — На-на-на-а-а…

Я не успел понять, какую песню он собрался петь.

На лице Фролова появилась скука, он махнул рукой. Плавно уткнулся носом в сложенные на столе ручищи и мерно засопел.

Срубило парня, бывает.

Меня слегка мутило. Зато окружающий мир теперь приятно вращался вокруг меня. Чувствовать себя центром мира — это всегда приятно.

Я стал отрешенно смотреть в балконную дверь, по стеклу которой барабанили редкие капли.

Как забавно, подумал я с пьяной многозначительностью, здесь, как и в автобусе, на котором я сюда приехал, тоже окна пыльные. Пыльные изнутри.

И дело даже не в том, что гостиница паршивая, и так сказать, рум-сервис даже окно протереть не может. Наверное, дело в том, что через эти окна открывается такой вид, на который никому не хочется смотреть.

Пыльные окна, везде и всюду. И некому смотреть сквозь них.

Снаружи, в темноте, мокро шелестела листва. И иногда подвывал жалобно ветер, как собака, изгнанная злым хозяином из дома навстречу непогоде.

Мне стало тоскливо и неуютно.

Я накинул на плечи куртку, поежился. Потянулся через столик, чтобы растолкать Фролова. Со стуком опрокинул запечатанную бутылку водки, до которой у нас не дошли руки.

Я уловил нечто краешком сознания, сквозь мутные алкогольные пары, почувствовал нечто подозрительное. Да, сначала я почувствовал, как озарение. Вздрогнул.