Рабыня страсти
Шрифт:
— Ненавижу тебя за это! — воскликнула она, но тело ее уже извивалось в пароксизме страсти несмотря на то, что Карим уже извлек игрушку…
— Сам я не люблю подобных забав, — сказал он равнодушно. — Но ты не должна забывать, что я тренирую тебя для калифа, а не для себя. А, как мне известно, Абд-аль-Рахман время от времени предается таким утехам. И когда он пожелает тебя так, ты должна быть готова его удовлетворить. Дважды в неделю твое тело будет принимать дилдо таким манером, чтобы вполне приготовиться.
Зейнаб не отвечала. Перевернув девушку на спину, Карим увидел, что щеки ее мокры от слез — а ведь она не издала ни стона! Он принялся нежно
— Как это ужасно! — зарыдала она. Гнев охватил ее, она закричала:
— Ненавижу тебя! — и принялась изо всех сил молотить кулачками по его груди:
— Ты сделал мне больно!
— С каждым разом боль будет все слабее, — он обхватил ее запястья, лишив возможности драться. — А со временем тело твое настолько расслабится, что примет дилдо без труда.
Его могучее тело придавило девушку к матрацу, он искал ртом ее губы, лишая дыхания, возбуждая еще пущую злость…
— Больно — не больно, наплевать! Не в этом дело?
Это омерзительно! — завизжала она, оскалив в гневе острые зубки, И он потерял контроль над собой… Впился в этот оскаленный рот жгучим поцелуем. Будь она проклята! Будь проклята! Такой потрясающей женщины во всем свете не сыщешь — и он любит ее! Но не должен… Не смеет… Не имеет права!
Зейнаб почувствовала, что его напряженный член уперся ей в бедро. Поцелуй становился все нежнее, и злость сама собою улеглась. О, почему она так любит Карима-аль-Ма-лику? Он же всего-навсего холодный, жестокий и бесчувственный дрессировщик, обучающий ее, словно какое-нибудь животное, удовлетворять чувственный аппетит великого владыки! ..Она прерывисто вздохнула, отвечая на его поцелуи…Все равно! Если Судьба подарила ей столь краткое счастье — что ж, она своего не упустит, она вцепится в него со всею силой! Какая разница? Такого никогда не было у Сорчи Мак-Дуфф. А у Груочь и подавно никогда не будет!..
Руки Зейнаб обхватили любимого, прижимая его все крепче… Губы ее раскрылись ему навстречу, язык жадно искал встречи… Ладони ее ласкали тело Карима, пальцы запутались в мягких его волосах, пробегали по мускулистой спине, разжигая страсть в его чреслах… Горло все напряглось в безмолвном крике, когда он стал покрывать ее благоухающую шею горячими поцелуями. Склонившись над нею, он принялся играть с ее грудями, покуда они не отяжелели от желания, а соски не превратились в твердые розовые ягодки, словно молящие о поцелуях… Повинуясь их безмолвному, но страстному призыву, губы его сомкнулись вокруг одного соска, затем скользнули к другому. Ласки его жадного языка пробудили потаенную жемчужину страсти меж ее бедер. Зейнаб застонала, когда плоть его жадно скользнула в ее изнывающее от любовной истомы тело.
— Нетерпелива, как всегда! — все же поддразнил он ее. г — Ты лишь пробудил мой аппетит. — Ноготки ее скользнули по спине возлюбленного, заставив его содрогнуться всем телом. — Теперь ты прочно сидишь в седле, мой господин, — посмотрим,«как удастся тебе скачка. Сладишь ли ты со мною, как с тем арабским скакуном, которого ты привез с горных лугов!
Он крепко обхватил ее ногами. Поначалу медленно, а затем все быстрее и быстрее плоть его вонзалась в ее распаленные недра. Он не знал жалости. Один взрыв, затем другой, третий… Теперь ногти ее беспощадно вонзались в его тело, вся она содрогалась, прильнув к нему, пока, наконец, обоих не сотрясла сладкая судорога… Опрокинувшись на ложе, он заключил ее в объятия.
— Если бы ты принадлежала мне, Зейнаб, я
никогда не допустил бы, чтобы ты была несчастна, — нежно произнес он. Большего он не смел ей поведать…— Если бы я принадлежала тебе, господин мой Карим, я никогда не была бы несчастна! — эхом откликнулась девушка. И она не смела открыть ему большего…
Но он все понял, как и она, и боль становилась невыносимой…
— Я человек чести, мое сокровище. Весною я отвезу тебя к калифу Кордовы.
— И для меня честь превыше всего, господин мой Карим. Я покорно отправлюсь туда — и принесу славу тебе и Доналу Раю…
Больше не о чем было говорить. Так мало времени им оставалось… И оба молча поклялись не тратить его попусту.
— По-моему, я отыскал для тебя подходящую невесту, сын мой, — объявил Кариму Хабиб-ибн-Малик. — Ее зовут Хатиба.
— Ну, если вы считаете, что она мне подходит — что ж, пусть так оно и будет, — отвечал Карим. А в самом деле, какая разница? Ведь он никогда не полюбит ее, как свою Зейнаб…
— Она прелестна, — добавила Алима, заметив, что с сыном что-то творится. — А ты вполне уверен. Карим, что хочешь создать семью именно сейчас? Может, сходишь еще в одно плавание на своей» И-Тимад «?
— Последним плаванием будет путешествие в Кордову с Зейнаб и подарками для калифа, — ответил он. — Потом я заверну в Эйре, чтобы передать Доналу Раю, произвели ли его дары должное впечатление на владыку. Самое время мне жениться… Назначьте свадьбу на следующую осень.
— Но позволь хотя бы рассказать тебе про Хатибу. — Отец Карима не обладал интуицией, присущей его супруге. — Она дочь Гуссейна-ибн-Гуссейна.
— Она из племени берберов? — О Аллах, смилуйся! Берберийские девы славятся добрым нравом. А это значит, что она будет послушна, ласкова — и невыразимо скучна. Но, может быть, это ему сейчас и надо? Ведь никто не может сравниться с Зейнаб. Зейнаб. Его золотоволосая возлюбленная…
— Я все наилучшим образом продумал, — продолжал отец. Гуссейн-ибн-Гуссейн знатен и очень богат — он занимается разведением арабских скакунов. Уверен, что лошади, купленные тобой для калифа, из его табунов. Он дает за Хатибой приданое: сотню кобылиц и двух молодых жеребцов в расцвете сил. Ну, как тебе это, сынок? Разве ты не доволен? — Сам Хабиб-ибн-Малик весь светился от гордости — еще бы, такой удачный брак! Престиж семьи повысится, доходы возрастут…
— Вполне доволен, отец. А что, невеста столь же нехороша собой, сколь богато ее приданое?
— Я видела Хатибу — она очень мила, — ответила мать. — У нее бледно-золотистая кожа, которая вся сияет здоровьем. Волосы шелковистые и блестящие, цвета черного дерева. Серые глаза и милое ласковое лицо… А щедрость ее отца объясняется просто: Хатиба младшая в семействе, дочь его любимой жены. Я имела беседу с ее матерью. Госпожа сказала, что Гуссейн-ибн-Гуссейн не надышится на дочку. Поэтому он сколько мог тянул со свадьбой, но девушка уже давным-давно созрела для супружества, и он в конце концов согласился.
— И сколько же ей лет? — спросил Карим.
— Пятнадцать, сынок, — ответил отец.
— Ровесница Зейнаб… — сказал Карим тихо, но Алима прекрасно расслышала.
А позднее, когда супруг удалился, она усадила сына рядом с собой и учинила ему допрос с пристрастием.
— Уж не влюбился ли ты в свою ученицу. Карим? — Ее нежное лицо выражало живейшее участие.
— Я люблю ее, — ответил он напрямик. — И она любит меня.
Алима прижала руку к сердцу:
— Она сама тебе об этом сказала?