Радищев

Гельвеций 1715–1771 гг.

Ж. Ж. Руссо 1712–1778 гг.

Но, по свидетельству самого Радищева, разочарование в родине и отечественных порядках наступило слишком быстро. «Признаюсь, и ты, мой любезный друг, в том же признаешься, что последовавшее по возвращении нашем на родину жар сей в нас гораздо умерило». Самодержавно-крепостническая действительность со всеми злыми последствиями вылилась ушатом холодной воды на разгоряченные головы юных патриотов.

При более внимательном и критическом рассмотрении оказалось громадное противоречие между либеральной фразой и истинным положением дел в стране. «Мягкосердие» на престоле писало разумные законы, а «лютость» чиновников и помещиков над крестьянами превзошла все возможные пределы «прежних времен». Под шумок либеральных фраз одна за другой узаконялись льготы дворянству и купечеству за счет невероятной эксплоатации крестьянства, которое буквально было отдано на разграбление помещикам, откупщикам и земским начальникам. Формально было отменено название «раб», и вместе с тем около миллиона казенных крестьян Екатерина раздарила своим любовникам, закрепостив Украину и польские провинции. Также формально была уничтожена пытка, проповедывалось просвещение, а искренний поборник просвещения, издатель Новиков, был посажен в Шлиссельбургскую крепость, писатель Княжнин умер под розгами. Вся внешняя и частично внутренняя торговля России находилась в руках иностранцев, на содержании которых находились сенаторы и министры. Провинциальные чиновники по три месяца не получали содержания, а взятки «строго были запрещены», но «от канцлера до последнего протоколиста все крало и было продажно». Напыщенная рекламность, казенное благополучие и невероятная пышность двора зиждились на разорении и вымирании крестьянства. На эту политику крестьянство ответило пугачевским восстанием, охватившем большую часть территории России и явившимся кульминационным пунктом в развитии классовых противоречий между дворянством и крестьянством. Такая социально-экономическая обстановка в стране противоречила даже самым умеренным принципам естественного права и гражданской добродетели. Эти противоречия между словом и делом, чудовищная социальная несправедливость не могли укрыться от зоркого и критического взгляда Радищева. Все это значительно умерило его «патриотический жар».

Мировоззрение и темперамент Радищева совершенно исключали равнодушное отношение его к действительности и спокойную работу в качестве чиновника правительствующего сената. По описанию самого Радищева характерные черты людей суть следующие: «одни приемлют, —говорит он, — все, что до них доходит, и трудятся над чужим изданием, другие, укрепив природные силы свои учением отстраняются от проложенных стезей и вдаются в неизвестные и непроложенные. Деятельность есть знаменующая отличность и в них то сродное человеку беспокойство становится ясно. Беспокойство, произведшее все, что есть изящного и все уродливое, касающее обоюдного до пределов невозможного и не понятного. возродившее вольность и рабство, веселие и муку, не щадящее ни дружбы, ни любви, терпящее хладнокровно скорбь и кончину, породившее стихию, мечтания и истину, ад, рай, сатану и бога»(Разрядка наша).

С какой же стороны проявил себя человек, для которого благородная и возвышенная деятельность является характерной особенностью?

Человеку, проучившемуся четыре года за границей, усвоившему принципы естественного права разума и добродетели, приходилось работать в обстановке, которая на каждом шагу противоречила самым умеренным принципам этого права, в окружении тупых и ограниченных взяточников и карьеристов из приказных. Все эти люди не только не равны были ему, как он пишет, «в познаниях, но и душевными качествами иногда ниже скотов почесться могут; гнушаться их будешь и ненавидеть, но ежедневно с ними обращаться должен». Работая в качестве чиновника, Радищев видел вокруг себя «согбенные разумы и души, и самую мерзость».

Для таких людей «в делах житейских важно не образование, ум и знание дела (как он думал), а расчет и уловка». Благоразумие, а иногда «один расторопный поступок, — говорят они, — в отношении начальника далее возводят стяжающего почести, нежели все добродетели и дарования совокупно». Вот как описывает Радищев практическую философию чиновников. «Они думают и нередко справедливо, что для достижения своей цели нужна приязнь всех тех, кто хотя мизинцем до дела их касается; и для того употребляют ласки, лесть, ласкательство, дары, угождения и все, что вздумать можно, не только к самому тому, от кого исполнение просьбы их зависит, но ко всем его приближенным, как то к секретарю его, к секретарю его секретаря, если у него оный есть, к писцам, сторожам, лакеям, любовницам, и если собака тут случится, и ту погладить не пропустят» [2] . Это был проложенный и обычный путь, по которому двигалась служилая дворянская молодежь вверх по иерархической лестнице чинов. Радищев не мог пойти по этому пути. Он глубоко презирал лесть, пресмыкательство и высоко ценил мужество, самостоятельность и человеческое достоинство. «Старайтесь, говорит крестецкий дворянин, один из героев «Путешествия», детям, уходящим на службу, — во всех ваших деяниях паче всего заслужить собственное свое почтение; дабы обращая в уединении взоры свои во внутрь себя, не только не могли бы вы раскаиваться о сделанном, но взирали бы на себя со благоговением. Следуя сему правилу удаляйтесь, елико то возможно, даже вида раболепствования… и так, — заключает он, — да не преступит нога ваша порога, отделяющего раболепство от исполнения должности. Не посещай николи передней знатного боярина, разве (только) по долгу звания твоего».

2

Этот же образ Грибоедов повторил в «Горе от ума». В своем монологе Молчалин говорит:

Мне завещал отец: Во-первых, угождать всем людям без изъятия — Хозяину — где доведется жить, Начальнику, с кем буду я служить, Слуге его, который чистит платье, Швейцару, дворнику, для избежанья зла, Собаке дворника, чтоб ласкова была.

Радищев служил честно, но никогда не прислуживался. Он ненавидел карьеристов, крючкотворцев и взяточников и первый в истории русской литературы правдиво и метко описал нравственные качества и психологию чиновников, этих, По выражению Ленина «Иудушек, которые пользуются своими крепостническими симпатиями и связями для надувания рабочих и крестьян… и представляют из себя самую реакционную отечественную бюрократию, которая de facto и правит государством Российским».

Радищев жил и работал в «чиновничьей монархии».

Но самое замечательное в этой характеристике, как правильно отметил Плеханов, то, что Радищев нравы русской бюрократии рассматривает как неизбежный результат существующего политического строя. «Призер самовластья государя — говорит Радищев — не имеющего закона на последования ниже в расположениях своих других правил, кроме своей воли или прихотей, понуждает каждого начальника мыслить, что пользуясь уделом власти беспредельной, он такой же властитель частно, как тот в общем. И сие столь справедливо, что нередко правилом приемлется, что противоречие власти начальника «А» есть оскорбление верховной власти». «Иначе и быть не может по сродному человеку стремлению к самовластью и Гельвециево о сем мнение ежечасно подтверждается». Вывод таков, что дурные примеры деспотизма и самовластья царя заразительны и что «каков поп, таков и приход».

«Блаженны, — говорит он в «Путешествии», — в единовластных правлениях вельможи, блаженны украшенные чинами и лентами. Вся природа им повинуется».

Но что же делать дальше? Терпеливо ли сносить деспотизм и тиранию начальства? Приспособлять ли идеалы естественного права и добродетели к самодержавно-крепостническим порядкам и, не обращая внимания на окружающие несправедливости, продвигаться вверх по иерархической лестнице чинов и рангов?

Или выступить на борьбу за правду и истинную добродетель?

«Что благороднее — сносить ли гром и стрелы Враждующей судьбы или восстать

На море бед и кончить жизнь борьбою?»

Что было «благороднее»? Об этом у Радищева не было двух мнений. Теория естественного права на этот счет не оставляла никаких сомнений: «понеже добродетель есть вершина деяний человеческих, — говорит он, — то исполнения ее ничем не долженствует быть препинаемо. Не бреги обычаев и нравов, не бреги закона гражданского и священного, столь святые в обществе вещи, если исполнение оных отлучает тебя от добродетели. Не дерзай никогда нарушения добродетели прикрывать робостью благоразумия» и твердо решил «восстать на море бед и кончить жизнь борьбою».

Но прежде чем бросить открытый вызов врагу, ему предстояло еще пройти длительный искус в качестве царского чиновника и рядового литературного работника.

После службы в сенате в 1774 году Радищев работает обер-аудитором [3] при штабе графа Брюсса. Но прослужив год, в 1775 году вышел в отставку в чине секунд-майора. В том же году, через своего лейпцигского товарища Рубановского знакомится с семьей его старшего брата, на дочери которого, Анне Рубановской, он и женился в 1775 году. Рубановские долго противились этому браку, надеясь на брак с кем-нибудь из близких ко двору, — сообщает сын Радищева Павел, — но любовные взаимоотношения зашли так далеко, что родители вынуждены были согласиться на брак с бедным и малоизвестным чиновником.

3

Военный прокурор.

Все это время Радищев занимается литературной работой, причем «до женитьбы, — пишет он, — я более упражнялся в чтении книг, до словесных наук касающихся… Родяся с чувствительным сердцем, опыты своего письма обращал я на нежные предметы… но неудачно. Когда же я женился, то все любовное вранье оставил и наслаждался действительным блаженством, не занимаяся ничем более, как домашними делами». Два года после женитьбы Радищев нигде не работает. Он переживает первые годы семейного счастья, посещает английский клуб и занимается литературными переводами.