Раненый город

— Ты сказал — ты меня убил! Как же так? Нормальная девчонка. Все на месте — руки, ноги, голова…

— Так вот…

— Понимаю. Сочувствую… Ну, вот тебе моя рука! До свидания, и будь удачлив!

Зачем я ему сказал? Перед друзьями промолчал, а ему выложил… Наверное, надо было хоть с кем-то поделиться… Уже по дороге на тираспольский вокзал подумал: так и не попрощался ни с кем из своих. Наверное, свинство. Но не было ни желания, ни сил оставаться в горотделе еще хотя бы лишнюю минуту. Рейсовый автобус уносит меня к морю. За окном бесконечные ряды деревьев огромного, когда-то крупнейшего в Союзе сада имени Ильича. Не давшего в этом году урожая сада. Я не первый на этом пути и, наверное, далеко не последний. Лечу мимо сада, как тень, уже принадлежа другому простершемуся под тем же осенним небом куску разбитой и разделенной Родины — Украине.

111

Вот и опять она, квадратная, серенькая и грязная стекляшка одесского автовокзала. Вокруг приезжих шныряют, набиваясь в благодетели, ушлые таксисты, привыкшие жить на щедрую в портовом городе «шару». Герой здесь не тот, кто честно заработал, а кто больше урвал и съел. Они, собственно говоря, не столько работают, сколько грабят. Ищут лоха или человека в безвыходном положении. Они не называют цену своих услуг. «Сколько дашь?» — вот что спрашивают таксисты, оценивающе окинув возможного пассажира взглядом. «О, мало!» — сокрушенно качают головами, получив ответ. «Ну хотя бы…» И называют цену, сопоставимую с месячной зарплатой учителя или какого-нибудь работяги на заводе. И плевать на то, если кому-то, скажем, надо срочно отвезти в больницу ребенка. Только шальные деньги. Остальное не котируется.

— Слушай, работничек! Если я скажу, что дам за то, чтобы посидеть в твоей «Волге» миллион, ты мне поверишь?

Наглая морда, только что алчно мерившая меня взглядом, поворачивается задницей. Кто-то еще пытается торговаться, а я пойду на проходящий в ста метрах отсюда троллейбус. На нем до железнодорожного вокзала, где расположены конечные станции городских автобусов, всего несколько остановок. Заодно и что-нибудь на ужин куплю.

Через полчаса длинный желтый «Икарус» с гармошкой мчит меня на окраину. На редких остановках у заводов в него вдавливаются волны уставших за день рабочих. Многие из них не вполне трезвы, успев потянуть стопарь по пути от станка. Решительно протискивается в толпе кондуктор, здоровенный детина, собирая плату за проезд. С тех пор как везде стали задерживать и не выплачивать зарплату, скромная должность кондуктора сроднилась с местом вышибалы. Поглядываю в окно, ожидая появления в нем высоток спального микрорайона. Пропихиваюсь к открывшейся двери и спрыгиваю вниз. Путь пешком совсем короток. Вот я и в своем новом доме. Бросаю тяжелую сумку, скидываю обувь, раздеваюсь. Умывшись и попив чаю на кухне, захожу в крохотную комнатенку, валюсь на диван. На стене гаснут последние, с трудом пробившиеся между тучами и горизонтом красные лучи осеннего солнца. Потом быстро темнеет небо, и незаметно приходит сон.

Просыпаюсь как от толчка, будто что-то случилось или был какой-то звук. Вскидываю в темноте к лицу руку со светящимися стрелками часов. Глубокая ночь. Кажется, нервы, почудилось… Но тут во дворе раздается пьяный крик. Ему вторит другой трубный глас. Затем начинается хоровое пение. Вот оно что!

Не включая свет, иду в туалет. Затем поправляю постель и снова ложусь. Но сон больше не идет. За окном уже минут двадцать с перерывами продолжается какофония из неимоверно перевираемых «Кости-моряка» и «Стеньки Разина» с обрывками одесского фольклора и матюгами. Страшно подмывает бросить в этих остолопов гранату. В Бендерах со стороны «своих» такое поведение было просто немыслимо. Случись там такое месяца три назад, в этих певцов высадили бы с разных направлений рожок-другой или лупанули по ним из подствольника, а утром трактора забрали бы результат, не поинтересовавшись, кто это и за какие прегрешения вдруг завонял…

Продолжают орать. Как все-таки подмывает бросить! Рывком встаю и выхожу на балкон. Глаз привычно чертит во тьме траекторию, как полетит граната. Вон туда, прямо за угол пристройки, под которой алкаши расселись. Оттуда несется очередное отвратительное взревывание, будто у бегемота острый аппендицит. Беру гранату и вкручиваю в корпус запал. Пальцы нащупывают кольцо. Теперь рывок — и через четыре секунды они заткнутся. И все же медлю. Так здесь нельзя. Сам же хотел вернуться в мирную жизнь. С опозданием включается соображение. Брошу — найдут в два счета. Только из Тирасполя переехал — один этот простой факт для местной милиции будет большой подсказкой. Захожу обратно в комнату, выкручиваю из гранаты запал, кладу ее подальше от себя и опять ложусь. Сна нет, и при каждом очередном треплющем нервы взвизге все равно тянет кинуть. Вопреки этому безумному желанию решаю завтра же с утра пойти и привезенные гранаты, с которыми не хватило сил расстаться в Приднестровье, утопить. От греха подальше. Чертыхаясь сквозь зубы, ползу на кухню пить. Включаю свет, чтобы не навернуться через табуретки, зацепившись за драный линолеум. Чайник пуст. Отворачиваю головку крана — и в раковину с шипением устремляется белесая, пахнущая хлоркой струя. Хлорки водоочистная станция не жалеет. Приднестровский прикорм для раков обеззараживают? Да ну ее к черту, эту воду! Как они ее здесь летом вообще могли пить? Поставив на место взятый было стакан, возвращаюсь в постель. Через какое-то время пьяные вопли заканчиваются, и, поворочавшись какое-то время с боку на бок, засыпаю.

Грохот и вспышки света. Неужто гроза? Вторая половина октября и холодина уже… Почему удары грома такие резкие и короткие, без раскатов? А-а! Это снова обстрел! Какого черта я снова уснул? Идиот!

— Эй, замок!

Как назло, Достоевского черт принес! Сейчас будет говнежа и скрипу, еще и Али-Паше доложит. Вскакиваю.

— Да ты чего подорвался?! Валяйсь! Сколько железа перетаскали, брюхи ободрали, растяжки снимаючи — и под каждый выстрел скакать? Отдыхай! Через час будет румынам музыка!

Задеревеневшие во сне, натруженные мышцы отзываются ноющей болью, заставляющей вспомнить о том, что рано утром мы наконец наступаем. Чего это мули и румыны треклятые в третьем часу ночи взбесились? Как бы не пронюхали о нас… Ну их в болото. Грохот стихает, веки, как налитые свинцом, опускаются, качаются, плывут перед медленно закрывающимися глазами стены. Да, надо спать…

Темно-серый, но прозрачный и понемногу светлеющий рассвет. Исходные в частном секторе. Все идет по плану. Нам удалось занять рубеж для атаки не на своей улице, а в ничейном квартале, почти под стенами у врага.

Бум-м! Тр-р-рах!!! И впереди сплошные разрывы. Бьют из подствольников, РПГ, клохчут агээсы.

— Хлопцы, впере-од!

— Давай, пошли!!!

Что было сил бежим через оставшуюся полоску двора к занятым румынвой домам. Задыхаясь, бухаюсь на колено перед последней стеной. Всего метрах в пятнадцати за ней эта вонючая «Буребиста»… Если сейчас минометчики спаскудничают, мули нас отсюда без эскорта с салютом не отпустят…

Тр-рах! Ну и затейка, вслед за минометным огнем перебегать улицу и прыгать в окна! Одна надежда — на растерянность и внезапность. Но лучше никто и ничего не придумал. И всего двадцать выстрелов. Часть из которых, не приведи Господь, может попасть по нам. Считаю. После пятнадцатого расстегиваю, чтобы сбросить, бронежилет. Восемнадцатый и девятнадцатый хлопают одновременно. Кто-то перескакивает через меня — и тишина! Обсчитался!

— Вперед!!!

— Ура-а!!!

Там впереди серые согбенные и безликие фигуры возятся с еще одной такой же. Кто-то лежит на земле. Стук очередей — и они валятся рядом. Одна из фигур почти забегает за угол и, изогнувшись в спине назад, вываливается обратно. Бьется о стену брыкающаяся в агонии нога. Мы уже под окнами. Граната! Ладонь опять потная, не выронить бы… С усилием рву кольцо. Порядок! Кидаю в окно. Там блещет и грохает. Слева и справа раздаются такие же взрывы. Кто-то подсаживает меня наверх. Кто-то лезет вместе со мною в окна, а две группы побольше, слева и справа, бегут одна ко входу в многоэтажку, а вторая за угол.

Дальше — бардак. Но я спокоен. Рядом — Витовт. Заняв с ним соседние комнаты, стреляем из них влево и вправо по коридору. Видя выскочившие со стороны центрального входа фигуры, каким то чутьем понимаем, что это свои. В дальнем крыле продолжается стрельба, а нам дальше, на второй этаж. Там повторяется бардак хуже первого. От своих и встречных близких выстрелов голова как котел. Брызжущий огонь и боль в руке. Что это? Фигня! Вперед! Бегу дальше и обо что-то спотыкаюсь. Какой-то туман, и вот я уже сижу, порываясь встать.

— Какого черта столпились?!

— Дом чист!

— А дальше, дальше, вашу мать!!!

Все хочу встать. Кто-то похожий на Гуменяру что-то делает с моей рукой и вызверяется:

— Сидеть!!! Убью, лейтенант! Кровью б, изойдешь или заразу, б…дь, подцепишь!!! Дальше ему, б…дь, приспичило!!!

А! Это он руку мне мотает. Чепуха. Рука и пальцы двигаются, не иначе кожу просто порвало. Все, он закончил.

— Ходу, ходу вперед! Гриншпун где?

— Тут он с «Мулинексом» уже. И Колос на подходе. Сейчас дадут гопникам курнуть!