Раненый город

— Жорж, зови Оглиндэ, и пусть возьмет с собой пару ребят таскать воду для макарон и прочего!

— Эй! Пацаны! Тут еще конфеты есть!

— А ну дай сюда! Надо снести Антошке.

— Дай попробовать! Можно?

— Щас как дам! — замахивается на Гуменяру Достоевский. — Замок! Ты здесь самый законник! На конфеты и молоко, оттащишь мальчонке, не то они напробуют… Стой! Я еще соберу кой-чего…

Прибывший Виорел определяет: можно приготовить заму и мамалыгу. [33] Только вместо шкварок к ней будут куриные поджарки. С ним с готовностью, пока не передумал, соглашаются. На месте учреждаются наряды по доставке воды, дров, готовке и сервировке. Мне работы не находится, но надо же принять участие, чтобы потом не наезжали! Первым делом отношу Антошкиному семейству сверток. Еле отвязываюсь от благодарностей рассиропившейся бабки. Как сказал ей, что через пару дней война может кончиться, она чуть от счастья инфаркт не поймала. А мальчишка спал. Поглядел на его надувшую во сне губы мордочку, и опять захотелось нормальной жизни, своей семьи. Слегка балдея от сентиментальности, топаю, среди прочих, за водой. Вода днестровская, и, будь она прямо из реки или принесена из той части города, где действует водопровод, всю ее перед использованием надо кипятить. Принеся два ведра, оставляю их у растопленного мангала, который укоризненно напоминает мне об угробленном обмундировании, и устраняюсь в штаб-квартиру. Не шпионить же наверху за Гуменюком, чтобы не лазил по его любимым «шухляткам». Тятя еще спит. Вот сурок! Правильно, и самому тоже надо. Ночь будет бессонной.

33

Зама — молдавское национальное блюдо, нечто среднее между овощным супом и светлым борщом с куриным мясом. Мамалыга — густая кукурузная каша, почти хлеб.

Лежа на кушетке, гляжу в потолок. Мысли больше невеселые. Моральный уровень у нас потихоньку падает. Но ребята в этом не виноваты. Кто более устойчив к обстоятельствам, кто менее — люди ведь разные. Даже Гуменюк — просто невинный младенец по сравнению с тем, что делается на многих более спокойных участках. Рассказывают, что кое-где наши караванами перегоняют мулям через линию фронта ворованные машины с бендерских стоянок. Потом их продают в Румынии. Брошенных автомобилей в городе осталось великое множество. И за последние недели они быстро с улиц исчезали. Эльдорадо! Кому война, а кому мать родна! А с той стороны на приднестровскую точно так же идут угнанные в Румынии и Югославии иномарки. На них большой спрос в России и Украине. К черту все это! Закрываю глаза, и снова перед ними возникает старая жизнь.

18

Пограничный молдавский городок, утопающий во множестве каштанов. Просторная центральная площадь. Мемориал советским воинам, павшим при освобождении города. Вечный огонь и ряды гранитных плит с длинными списками имен. Я как-то считал, больше четырехсот человек, если правильно помнится. Неширокая лента Прута за парком внизу. Меня куда-то везет по городу на отцовском служебном газике круглолицый и добродушный молдаванин Женя со счастливой фамилией Фортуна. Я спорю с ним, что, не глядя, могу сказать, когда машина поворачивает, а когда нет. Он принимает спор. Сползаю вниз и утыкаюсь лицом в сиденье. Машина делает движение вбок. «Поворот!» — кричу я, приподнимаюсь и выглядываю в стекла. Нет никакого поворота! И так несколько раз. Больше ошибаюсь, чем угадываю. Женя смеется. Я люблю ездить с ним, особенно ночью за городом. Приграничная полоса, закрытая для охоты, полна живностью. Чуть не стадами бегут в свете фар зайцы. Мечутся у проволочных заграждений косули. Как чучела, вспархивая из-под колес в последний момент, сидят фазаны. Этой природы уже нет. Охотники и браконьеры выбили зверье, после того как национал-демократы открыли границу с Румынией.

Теплый март семьдесят седьмого, поздний вечер. Сижу дома на карантине по кори. Хочется на улицу, но не пускают. Пока никто не видит, выхожу постоять на балкон. С верхнего этажа нашего дома из котельца — белого молдавского известняка, днем хорошо видна Румыния: поля, холмы за Прутом. Ночью же, в хорошую погоду, как сейчас, видны огни заграничных сел и городов. Смотрю туда и вдруг замечаю, как вдали, там, где невидимые Карпаты, поднимается другое, мутное, дрожащее свечение. Потом ухо улавливает шорох, который быстро превращается в гул. Гаснут огни сел и городов. Бегу спросить, что это такое. Едва заскакиваю на порог комнаты, где отец с матерью смотрят телевизор, как рывками, волна за волной, начинаются толчки. Открываются дверцы мебели. Из нее вылетают лежавшие там предметы, сыплется посуда, и сервант отодвигается от стены, склоняясь к центру комнаты. Землетрясение! Мать хватает меня в охапку и бежит вниз по лестнице. По дому продолжают идти судороги. Видно, как между лестницей и стеной то открывается, то исчезает щель. Кричу: «Где наша собака?!» Только сбежали во двор, и все закончилось.

В Молдавии в основном обошлось. Разговоров хватает на пару месяцев. По румынскому телевидению ежедневно показывают груды бетона и кирпича, в которые превратились высотные дома Бухареста. По руинам ходит Чаушеску со свитой. Потом показывают другие дома. С повисшими на арматуре плитами балконов, но стоят! Молдаване, понимающие румынский язык, переводят: «Эти дома строили советские строители». Советский Союз оказывает помощь братской Румынии. Работают наши спасатели, строители…

И, тут же, нарушая поток времени, память выносит в сознание другие кадры: Молдавское телевидение транслирует «суд» над Чаушеску. Бывший диктатор держится уверенно и достойно. Голос его не дрожит, хотя видно, что он помят и избит. В его адрес летят грубые оскорбления. Молдавский диктор их добросовестно переводит, чтобы русские тоже поняли. В конце показывают тела Чаушеску и его жены Елены после расстрела. От всего этого остается ощущение дикости. Пусть Чаушеску и правда был изрядной скотиной, все равно в том судилище, что показали, — справедливостью даже не пахнет. Обсуждаем это с друзьями в университете. Черт! Даже в самом себе, в своей голове не спрячешься от дерьма, которое хлынуло по миру с пятна на башке Горбачева. Жалко, что он никогда не появится здесь, где его бы с большим удовольствием линчевали.

Конец семидесятых, Кишинев, Рышкановка. Между ней и строящимся микрорайоном Новые Чеканы большие лесопарки с речкой и озерами. В них школьники занимаются физкультурой и спортивным ориентированием. У меня новый, большей частью еврейский класс, и пока это никого не интересует. Мои лучшие друзья — Яша Векслер и Сеня Бахтер. Но эпоха подходит к концу. На склоне Чеканского холма не доводят до конца разбивку нового парка. Поставленный на его вершине самолет загаживают, растаскивают на запчасти и в конце концов поджигают. На Чеканах быстро строят однотипные панельные девятиэтажки, убогие на вид по сравнению с домами зеленой Рышкановки. Но их ценят выше аккуратных хрущевок в уютных районах, гонятся за метражом. Все больше власти над душами получают длинный рубль и престижная вещь, все чаще лезут в глаза защищающие их стальные двери и оконные решетки. Со временем чистых улиц и ухоженных парков кончается время чистых мозгов, только этого еще никто не понимает. Еще слишком много старого, воспринимаемого как вечное по привычке…

19

Просыпаюсь оттого, что кто-то трясет меня за плечо.

— Эдик, пошли, рубать пора!

— Так быстро?

— Ничего себе быстро, три часа спал! — удивляется Федор. — Темнеет уже, у меня кишки крутит! Давай пошли! Али-Паша и Серж назвали гостей, как придут, столу торба, сожрут!

Поднимаюсь. Со стороны противника трещит длинная очередь.

— Как мули?

— Отлично! Только самые дауны стреляют. Пошли быстро, а то при свечке будет несподручно!

Наши уже в сборе. Стол еще лучше, чем с утра. На табуретке в углу вкусно пахнет кастрюля с замой. Возле нее колдует Оглиндэ, разливает по тарелкам, чтобы не обидеть ни хозяев, ни гостей. Начинают течь слюни. Никогда не любил первые блюда, но здесь это редкость, долгожданная экзотика!

Садимся между Жоржем и Тятей.

— Что, решили на гопников не ходить?

— Ну их к черту, карасей триколорных, ради такого праздника! — отговаривается Колобок.

— Остальных не обидели? Где Дунаев и ребята из последней смены?

— Не обидели! Там они, в штаб-квартире второго отделения. Все заранее поделено. А этот зал только для старослужащих! Всего взвода, да с гостями, никакая хата не выдержит!

— Водки мало, шесть литров, а созвали, говорят, батальон! Не напоите!

— Не шесть, а пятнадцать!

— Откуда?

— Понимаешь, в бутылях спирт оказался. Мы разбавили…

— Водой из Днестра? Да это ж отрава!

— Обижаешь! Вишневым компотом! Вышло самый смак!

— Берегитесь, дурни! Я как-то раз уже такое пил…

— Ну и как?

— Что тебе сказать… Гостей тоже было много. Как эту смесь выпили, они у меня дома поотрывали на дверях все ручки, порвали на полах ковры, а один кадр чуть не выпрыгнул в окно. И какая-то сволочь тогда же принесла клопов! Они меня потом чуть не сожрали! Пришлось все облить карбофосом…

Жорж, Серж, Федя и Тятя разражаются искренним смехом. Потом Достоевский, утирая свою уже подобревшую рожу, выдает:

— Ну что ж, это будет повторный эксперимент!

Мы хлебаем праздничными, мельхиоровыми, жаль только нечищеными, ложками заму. Пьем самодельный ликер. Надо сказать, неплохо он вышел. Радует уже то, что не так приторен и вонюч, как спиртовой концентрат «Дюшес». Начинается приток приглашенных. Те, кто из первого эшелона, не могут надолго оставлять позиции, поэтому подходят по двое, по трое, минут пятнадцать посидят — и назад. В числе первых и почетных гостей прибывает артиллерия, коллеги Гриншпуна по более крупным калибрам Колосов и Дука.

— Бог войны! Где ты бросил свою пушку?! Сколько раз мы, ее родимую, помогали таскать! Ты не будешь забыт, пока наши воины до конца жизни будут потирать поясницу и вправлять геморрой!

— Дайте ему с собой пол-литра, пусть зальет нашей любимой женщине в ствол!

— Зря ты не дал Сержу прибор ночного видения! Сейчас бы куча народу пялилась бы в него на мулей! Нам бы досталось больше!

Колосов, улыбаясь, отмахивается от бурных приветствий:

— Не все вам масленица! Пострадал днем кто? Соседи! Их заявка на очереди первая! Покажите мне именинников! Скоро счастливцы смогут залезть под душ, принять ванну… Пока вся катавасия не начнется снова…