Раненый город

У входа в комендатуру трется корреспондент, ожидая, не будет ли чего-нибудь новенького. Узнав, что вернулись ни с чем, сокрушенно вздыхает. Потом начинает рассуждать, что обстановка все равно нестабильная, вот, вчера опять изъяли две гранаты. Большая новость. С Луны свалился. Ну и что, говорю, третьего дня мы сорок шесть штук изъяли и кучу другого барахла. Он взвизгивает, начинает расспрашивать, бегать. Не называя имен, адресую его к дежурному комендатуры. Возвращается понурый. Дежурный не помнит, ни кто ездил, ни что за факт. По журналу гранаты прошли по графе «Добровольно сдано населением». Статейку из этого не высосешь. Ну и сиди, писарь, жди, пока не принесут очередной изъятый запал, чтобы сунуть тебе в задницу!

Перед ужином, чтобы очистить легкие от подвальной вони и затхлых запахов нашего рабочего флигеля, иду в парк на склоне Днестра, сажусь на траву. Перед глазами вода. Поднявшийся к вечеру ветерок приятно холодит тело. Солнце за спиной, и на много километров вперед видны восточные дали. Там, за горизонтом, моя родная Кубань. А за спиной такая же родная Молдавия. Как разорваться между ними? Никак. Везде прожитые годы, пройденные дороги, добрые друзья. Это моя жизнь. Но будто что-то во мне надломилось, будто что-то оцарапано пролетевшим мимо каленым железом. В душе исподволь начинается выбор. Вспоминаются беседы с гвардейцами и ополченцами, их слова, как они черпают свою веру и силы из Днестра, из холодных вкусных ключей, бьющих из его крутых береговых склонов. Это их родина, их тропинки на кручах, их непокорные берега. Я же чувствую, что для меня эта река становится слишком велика. Ее плесы и волны несут очень много того, что я хотел бы забыть… И меня начинают звать к себе быстрые кавказские речки: Афипс, Псекупс, Пшеха, Адагум, все больше влечет к себе магия этих старых адыгейских названий, призывно шепчут мосты, высоко висящие над подверженными шумным паводкам долинами… Горы… Может, потому я так любил молдавские Кодры, что не люблю плоскую и унылую степь… Там, на краю южных гор меня никто не ждет. Давно разъехались оттуда родичи и друзья. Но мне хорошо напомнили в последние годы, что я не молдаванин, а русский с Кубани. И все больше посещает горькое чувство ненужности. Мы здесь не нужны. Нас можно заменить кем угодно. Иначе нас не послали бы в Бендеры с одним пистолетом на троих.

Уехать… А что будет там? Хмур нынче древний Кавказ. Из рук вон плохо идут дела в Чечне и Абхазии. Неизвестно, что происходит в Черкесии и Кабарде. Загорелся и тлеет пожар по всему югу, всюду готовы вырваться языки военного пламени. Мы, русские юга, перемешанных кровей жители екатерининских земель, мы легче на подъем, чем северяне. Мы можем постоять за свою гордость, за свою великую страну. Но наши судьбы продолжают решать те, кому до нас нет никакого дела. Те, кто делят богатства, созданные миллионами рук во время Союза, присваивают прибыли от текущих по трубам миллионов тонн нефти и газа. Это они кинули лозунг «берите независимости столько, сколько захотите», а потом стали поощрять отделение от бывших союзных республик областей и районов. Они рассчитывают вертеть людьми и границами как угодно. Одних использовали, чтобы захватить центральную власть, других — чтобы удержать контроль над утерянными по их же собственной алчности территориями…

Европа нас не любит. И мы, русские юга, законно платим ей в ответ своей настороженностью и готовностью дать отпор. Но любит ли нас Москва? Черт с ней, с любовью, верит ли она хоть чуточку в нас? Мы надеялись, что да. А оказывается — нет. Она лишь флиртует с нашими политиками. До народа же новым московским правителям нет дела. В результате подлинные защитники своей земли оказываются разменными пешками, а интриганы, готовые стрелять им в спину, важными фигурами.

Вот она какая, ельцинская Россия… Её близорукая меркантильность для отвода глаз прячется под флером слов. Этот флер может обмануть простодушных. А нацеленный на материальный успех обыватель суть видит ясно, надменно думая, что познал соль земли. Не случайно в быту части московских семей, наслушавшись новостей, мелко и плоско шутят: «Тирасполь? Грозный? Это что, за Люберцами? Оттуда уже не видна МКАД?» Но ни тайные комбинации политиков, ни ехидное безразличие мещан никогда не заменят дела. Ни один троянский конь, дойдя до края поля, не родит ферзя. В шахматах, как и в жизни, это дано лишь упрямым и смертным пешкам.

89

В работе ускорился бег дней, и у меня в столе накопилось уже несколько уголовных дел о мародерствах вблизи ГОПа. Пора подумать о сейфе, не то наши красно-желто-синие соседи могут залезть в окно, чтобы их спереть. Беспочвенные подозрения, конечно, но чем черт не шутит, ведь кишиневской стороне такие дела невыгодны… Попросил Сержа наведаться в кооператив, где был штаб батальона. Тот, несмотря на прошлые наши сложные отношения, на подъем оказался легкий. Вернувшись, фамильярно скрутил пальцами кукиш. Поздно я спохватился, сейф оттуда уже не взять. Досаждаю этой же своей просьбой Камова. Начальнику отдела за возможное происшествие тоже отвечать неохота, через пару дней он «подгоняет» мне несгораемый ящик. И вовремя. Появились данные, что неподалеку, под носом у ОПОНа, была перевалка имущества, награбленного в частном секторе, на промышленных предприятиях и заводах. Возникла необходимость получения санкций на обыски в «шестерке» — бывшем укрепленном пункте врага по улице Кавриаго. Да и в других местах тоже. Камов велит просить обысков побольше и быстрее тащить представления об их проведении в прокуратуру. Пока напишешь их, с ума сойдешь. В первый же выходной день надо будет ехать в Тираспольский горотдел за пишущей машинкой и канцелярскими принадлежностями.

Приднестровская городская прокуратура заработала на второй неделе совместного наведения порядка. А признаков существования молдавской прокуратуры мы так и не увидели. Возможно, она ведала вопросами надзора за правопорядком только в бывшей на стороне националистов Варнице, в то время как под приднестровской юрисдикцией находилась большая часть города. Когда следователям от кишиневской стороны предложили брать санкции на обыски и аресты в приднестровской прокуратуре, это сразу же породило недоразумения. Их появление там в молдавской полицейской форме вызвало дружный взрыв негодования горожан.

Отправившись вместе с Семзенисом за санкциями на обыски, мы застали вокруг прокуратуры плотное кольцо людей, в основном женщин, которые намеревались не пропускать туда и гнать в шею молдавских полицейских.

— Что за собрание, граждане, — спрашиваю подойдя.

Витовт в малопонятном камуфляже, но я в советской милицейской летней форме — пилотке, безрукавке, штанах с красными строчками и красно-зеленым Приднестровским флажком, пришитым к левой стороне груди. Мой внешний вид не вызывает у людей сомнений и неприязни. Они обступают со всех сторон:

— Почему здесь снова полиция?!

— Кто так решил? За что воевали? Чтобы здесь был румынский суд?

— Я, — отвечаю, — решения нашего руководства не комментирую. Когда их принимали, нас не спрашивали. Поэтому ничего пояснить не могу. А нам по делу надо пройти. Расследуем мародерства, совершенные этими самыми полицаями. Потом — пожалуйста, никого не пускайте. И нам, и городу только лучше будет!

Толпа расступается, и мы проходим в прокуратуру. Там без проблем получаем необходимые санкции. Шлепая на бумаги печати, прокурор поглядывает в окно.

— Ну и правильно! — говорит он. — А то балаган какой-то. Ставить подпись, печать на документы, по которым они, не дай бог, из Тирасполя или Рыбницы кого-то выкрадут или арестуют, и оправдывайся потом, что не верблюд!

— Так не надо их было даже на порог пускать! Выгнать, и все тут! У вас же полицейские автоматчики с миротворцами, как у нас в комендатуре, за плечами не стоят!

— Да ведь инструкции…

С недавних пор в гробу я видал эти инструкции. С подписанными и заверенными печатью постановлениями выруливаем обратно, сквозь живой коридор. По дороге говорю Витовту:

— Правильно делают. Да только нет добра без худа. Носом чую, народный гнев против этого идиотизма приведет к тому, что все дела в городе будут наши. А полицейские следаки будут в потолок плевать, пока к нему все мухи не приклеятся.

— Ну и ты не работай!

— Я сильно и не работаю. Особенно там, где всякую чушь на наших позаявляли или вообще никаких концов не углядишь. Где полицейские и волонтерские художества, там могу и порасследовать.

— Для удовлетворения?

— Для политики. Не удалось застрелить, так говном обмажем. А вообще-то не люблю я, знаешь, эту следственную работу. Просто податься было некуда.

— Ну я же и говорю, для удовлетворения!

Начали с дальних и самых бесперспективных обысков. Миротворцы весь день маются в автобусе. Я с Семзенисом, Гуменюком и прочими случайными подручными перерываем на санкционированных адресах рухлядь. На тех, где есть хозяева или дверей нет. Там, где цело и закрыто, не лезем. Пыль и духота. Знойным даже для южной Молдавии выдался в этом году август. По спинам течет пот. Часам к пяти нам все это надоедает. Миротворцы уезжают в комендатуру, предварительно подбросив нас ближе к гостинице. Остальная работа до завтра подождет. Даже рабочую папку нести противно. В ней — ничего, кроме грязных от копирки протоколов и случайно найденного среди рухляди короткого куска ленты с патронами к КПВТ. До гостиничного душа и относительной прохлады ее номеров нам осталось шлепать квартала три…