Расплата

Не успел Назар мало-мальски обжиться на новом месте — Маньчжурию захватили японцы и стали наводить в ней свои порядки. К ним он с трудом приспособился. Новые власти быстро пронюхали, что он прибыл из Советской России и тайком обменял золотые червонцы на китайские деньги. Его арестовали, заподозрив в шпионаже, и бросили в лишучженьскую тюрьму. Он признался японцам, какие мотивы заставили его покинуть родину — ему не верили: допрашивали и пытали, требуя признания, что он советский разведчик. Продержали в тюрьме около года. Однажды его допрашивал японский офицер, который, разговаривая на ломаном русском языке, предложил Назару сотрудничать с японской разведкой. Тот готов был согласиться на все, лишь бы вырваться из кошмарного застенка.

Воля Назара таким образом была сломлена. Его выпустили из тюрьмы и познакомили с белоэмигрантом — бывшим колчаковским поручиком Симачкиным Савелием. Назар вместе с ним должен был выявлять среди русских эмигрантов и местных жителей лиц, недовольных японским режимом. А их было так много, что новоиспеченному агенту не составляло большого труда выполнить это задание. Да и японцы неплохо платили. Усердная провокаторская деятельность Назара была оценена по достоинству: он вскоре завоевал у японцев такое доверие, что ему поручили роль резидента… В 1940 году он совершил в этом качестве шпионскую ходку по заданию японской разведки в советский Приморский край.

Эта шпионско-подрывная деятельность обвиняемого была достаточно полно вскрыта и задокументирована еще раньше, при ликвидации японской военной миссии в Лишучжене в 1945 году и при расследовании преступлений захваченных разведчиков и агентов этого органа…

«Как же вы пошли на то, что втянули в шпионаж своего сына Игната?» — «Каюсь. Это моя самая большая подлость. Да, я склонял сына к работе на японскую разведку. Но сделал это вынужденно…»

В 1944 году японских милитаристов залихорадило. Они понимали, что под натиском Советской Армии приближается крах их союзника — фашистской Германии, после чего и Японию постигнет та же участь. Вдоль советской границы, в районе Маньчжурии, строились мощные оборонительные сооружения. Укреплялась шпионско-диверсионная сеть, так как японцам прежде всего необходимо было знать о готовности советских войск нанести удар по Квантунской армии. На нашу территорию засылались с разведывательными целями всякого сорта агенты… Вот в это самое время руководитель японской военной миссии Ясудзава и приказал Дрозду Назару, как резиденту, подобрать новых агентов для ходок в СССР. Для таких дел подошли тяжелые времена. Русские эмигранты времен гражданской войны уже состарились для дерзких шпионских вылазок. А эмигрантская молодежь оказалась тоже ненадежной, так как прониклась патриотическими настроениями, восторгаясь победами нашего народа в борьбе с фашистскими оккупантами. За солидную сумму денег Дрозд Назар склонил для заброски в Приморье нескольких молодых русских эмигрантов (из числа завсегдатаев ресторанов и кабаре). Но Ясудзава вскоре забраковал их, заподозрив, что, попав в Советский Союз, они явятся там с повинной и от задания уклонятся. К тому же эти гуляки и тунеядцы не имели порядочных родственников, которые дорожили бы ими и которых японцы могли бы держать у себя заложниками.

«Время идет, а ты топчешься на месте! — кричал на своего верного агента Ясудзава. — Если не можешь никого найти, иди сам к Советам и добудь мне нужную информацию, хоть из земли вырой». — «Господин начальник, — умолял Назар своего шефа, — когда я был помоложе, не боялся ходить на территорию Советов. Приносил для вас все, что вы хотели. Теперь стар для таких прогулок через границу». — «Тогда пошлем твоего сына! — ощерился Ясудзава. — Он ведь уже взрослый. А ты у меня будешь заложником. Видишь, как хорошо все складывается».

Следователь продолжал допрашивать Дрозда Назара: «Ваш сын Игнат на допросах показал, что вы сами обрабатывали его в антисоветском духе, прежде чем познакомить с японскими разведчиками. Почему же утверждаете, что японцы вынудили вас привлечь сына к шпионажу?» — «Игнат показал правду. Я действительно после того разговора с Ясудзавой стал при сыне плохо отзываться о порядках в Советском Союзе. Тем самым исподволь готовил его к сотрудничеству с японской разведкой. Но откажись я выполнить волю шефа, тот бы запросто расправился со мной, с Игнатом и со всей нашей семьей. Шутки с японцами были плохи, а защиты у нас — никакой». — «Кто готовил и забрасывал вашего сына в советское Приморье и с каким заданием?» — «Этого я точно не знаю. Когда Игната увезли из Лишучженя, я знал только то, что он находится в Харбине. И лишь после капитуляции Японии Симачкин однажды сказал мне, что он участвовал в переброске Игната в Советский Союз в районе Имана осенью 1944 года. До этого он помалкивал про ту заброску. Спросить Ясудзаву о сыне я не мог, не полагалось». — «Как вел себя Ясудзава, когда его задержали?»

Дрозд Назар рассказал, что Ясудзава, попав в Лишучженьскую тюрьму, пал духом, ожидая избиений, истязаний, расстрела. Но ничего этого не было, с ним, напротив, обращались даже вежливо. И японец быстро пришел в себя и даже обнаглел — стал обдумывать побег. Тюрьма была сравнительно небольшой: состояла из двух рядов камер, разделенных коридором. По замыслу ее строителей-японцев в коридоре должен был находиться надзиратель, чтобы подслушивать разговоры заключенных. Но советская контрразведка, не зная об этой хитрости, выставила тогда для охраны задержанных только наружный пост, и Ясудзава пытался подговорить их напасть на охрану, уничтожить ее и бежать в сопки, в отряд поручика Симачкина. Однако Ясудзаву никто не поддержал. Он еще некоторое время тешил себя надеждой, что сам Симачкин со своим отрядом освободит арестованных. Но вот этот отряд разоружили, и Симачкин оказался тоже в тюрьме. Среди задержанных прошел слух, будто скоро их отсюда увезут. Тогда Ясудзава начал разрабатывать план побега во время конвоирования, полагая, что их отправят на следствие и суд в Харбин. Но 14 августа 1945 года, за час до начала эвакуации из Лишучженя, он узнал, что их намерены доставить не в Харбин, а в Приморье. И опытный, изобретательный разведчик пошел еще на одну хитроумную уловку.

«Она, эта уловка, заключалась в следующем, — рассказывал следователю Дрозд Назар. — Ясудзава кинул советским офицерам приманку. Сказал им, что я, Терещенко, живу под чужой фамилией и что моей подлинной фамилии он якобы не помнит, хотя помнил очень хорошо. Шеф раскинул умом так: нас обоих после такого заявления оставят на месте для разбирательства. И тогда объявится какая-нибудь зацепка для побега. Но нас, моего шефа и меня, увезли в СССР вместе со всеми арестованными. В дороге шеф часто просил остановиться для отдыха. Охрана заподозрила неладное и внимательно за ним приглядывала. А в Гродеково он даже попытался бежать. Он подговаривал бежать из-под стражи и меня: дескать, все равно и мне крышка. Очень хотел он, самурай-фанатик, пробраться в район военных действий, чтобы еще поработать на Японию». — «Значит, и в 1945 году вы пытались бороться с Советским Союзом, бежав из-под стражи?» — «Нет, тогда я уже ни с кем не думал бороться. Но когда во время обеденного привала на пути из Гродеково незаметно отошел в сторонку, то у меня вдруг появилось желание еще пожить — вот и попытался бежать. Я прилег за куст, пополз помаленьку к лесочку. Так и удалось уйти. Потом ночами шел в сторону железной дороги, а днем отдыхал. Поездом добрался до Бикина — к Горбылю. Хотел еще раз упросить его помочь мне бежать за границу. Однако его не застал в живых. До самого дня моего ареста я все искал пути ухода за границу. Но безуспешно». — «Так почему вы бежали из-под конвоя?» — «Я уже говорил: хотел еще пожить, потому как от японцев слыхал: пощады мне на моей родине не будет».

С первых же дней задержания Дрозда Назара следователь и мы, оперативники, добивались выяснения двух наиболее важных в этом деле вопросов. Первый — не сотрудничал ли обвиняемый с колчаковской разведкой и не был ли оставлен ею в Приморье в 1920 году вместе с золотыми деньгами. И второй — известна ли обвиняемому агентура японской разведки, засланная в Приморье или в другие места Советского Союза.

Вопросы эти имели самое прямое отношение к обеспечению госбезопасности нашей страны, и мы, работая, не щадили себя, чтобы дать на них точнейшие и исчерпывающие ответы.

Для выяснения первого вопроса наряду с допросами Дрозда Назара была тщательно, как бы поточнее сказать, проработана вся жизнь его — от дня рождения до ухода в 1930 году за границу. Мы считали очень важной вехой той жизни — освобождение Дрозда Назара из Томской тюрьмы в 1918 году. Досконально изучались обстоятельства этого освобождения и люди, причастные к нему. Нас очень интересовало: действительно ли в 1919 году Назар обучался в Омске военному, а не разведывательному делу и действительно ли был на фронте в линейной, а не в разведывательной части. Дотошно мы изучали и то, как он жил в чугуевской тайге в 1920–1930 годах, чем занимался, какие имел встречи и знакомства…

Удалось уточнить и факт убийства Дроздом и Черныхом в селе Веденеевке двух колчаковцев. Такой случай был, там даже по свежим следам производилось расследование и возбуждалось уголовное дело. В убийстве белых офицеров обвинили лесничего Митрошкина, который иногда играл с ними в карты. Но вину его не доказали, личности убитых установить не смогли, и дело прекратили.

Проштудировали мы и архивы белых, захваченные в Сибири, Забайкалье и Маньчжурии, допросили многих бывших белогвардейцев — не выявилось никаких данных, которые бы свидетельствовали о том, что Дрозд-Терещенко сотрудничал с колчаковскими спецслужбами.

Прояснение второго вопроса, который при разбирательстве дела Дрозда-Терещенко весьма осложнился, потребовало от нас не меньшего напряжения.

Глава IX СОРНЯКИ УДАЛЯЮТСЯ С КОРНЯМИ

Подошло время последнего выступления Петра Петровича перед курсантами. Поднявшись на трибуну, он, как всегда, пристально посмотрел в зал, улыбнулся. Он был удовлетворен тем, что аудитория ждала его с напряженным вниманием и что удалось заметить приветливый взгляд курсанта Жени Гладких, недавно прибывшего на учебу из таежной Тамбовки, а также мягкую улыбку, словно светившуюся из-под аккуратно подстриженных усов, майора Григория Таранихина, приглашенного прочитать лекции по следствию. Заметил и нетерпеливо зоркий прищур глаз майора Сергея Чебану, вызванного в Хабаровск и посетившего курсы.