Распутин-1917

Первое, что всегда делали русские, приходя на дикие земли — строили неистово и самозабвенно. Не избежала этой участи и убогая, заштатная бывшая окраина Швеции. Император Александр I сделал Гельсингфорс столицей Великого княжества Финляндского. При Николае I сюда из столицы был переведён университет, названный им в честь брата Александровским. Александр II даровал русской колонии собственную конституцию и такой набор прав и свобод, какого не было ни у кого на территории метрополии. Финляндия не знала крепостного права. Финнов не рекрутировали в армию даже во время мировой войны. Они не платили налоги, но пользовались всеми правами подданных империи. В Финляндии работали школы и гимназии с обучением на финском языке, заседал собственный парламент и суд. Наряду с рублём, хождение имела финская марка, выпускаемая банком Финляндии. Внутренний рынок княжества защищала таможня в то время, как финские товары пересекали границу империи беспошлинно.

По мнению царской власти, все эти разносолы должны были вызвать у местного населения чувство благодарности, пробудить порыв патриотизма и накрепко привязать скандинавскую окраину к Российской империи. Всё случилось наоборот. Избалованное невиданными льготами и привилегиями, свалившимися на них невесть за какие заслуги, финское население постепенно стало смотреть на титульный народ России с пренебрежением, как на неудачников, не способных организовать себе такой же уровень жизни, каким обладали пригретые самодержцем скандинавы.

Великое Княжество Финляндское ничего не платило в казну Российской Империи. Благосостояние туземцев превышало среднероссийский уровень. Благодаря этому из близлежащих губерний широким, бурным потоком шли в финскую деревню крестьяне-ходоки. Пришлых в Финляндии всегда недолюбливали, сельский полицейский мог их задержать, обобрать без всякого повода просто из чувства личной неприязни. В архивных отчетах сохранились свидетельства очевидцев того, как, задолго до революции, ограбленным коробейникам из русских сёл приходилось бежать от финского “гостеприимства”, а местные полицейские кричали: «Убивайте проклятых русских, вам ничего не будет!».

Бытовой национализм, произрастая диким цветком на заднем дворе финской деревни, по мере формирования местной интеллигенции, удачно пристроившей свой афедрон у русской казны, пышно расцвёл в начале двадцатого века в высшем обществе княжества. В финских оппозиционных газетах сначала робко, а потом всё чаще и настойчивее стали появляться призывы: «Если мы любим свою страну, нам нужно учиться ненавидеть ее врагов… Поэтому во имя нашей чести и свободы пусть звучит наш девиз: «Ненависть и любовь! Смерть «рюсся»! Или: «Россия всегда была и останется врагом человечества и гуманного развития. Была ли когда-либо польза от существования русского народа для нас? Нет!».

В этой мутной водичке, конечно, не обошлось без шаловливых ручек сразу трёх разведок — шведской, германской и английской. Но при всей их активности это были только дрожжи. Своего кондового, самобытного, круто замешанного националистического теста, настоянного на сельском чванстве и искусственном социальном превосходстве, хватало вдоволь. В смысле национальной нетерпимости и ксенофобии финны давали сто очков вперёд любой европейской нации.

«В назревающей революции в Финляндии за разжигаемой русофобией стоит желание сделать русских козлами отпущения за все и любые проблемы и, тем самым, обосновать «собственные идеи», … без внешнего врага поднять массы на войну сложно», — писал популярный финский историк и публицист Оути Каремаа.

Одним из тех, кто на практике претворял в жизнь эти постулаты, был Отто Куусинен, удивительно органично совмещавший пещерную ненависть ко всему, имеющему прилагательное “русский”, с пролетарским интернационализмом и любовью к буржуазному образу жизни.(*) Отто всегда умел держать нос по ветру. В 1911 году, тридцати лет от роду, он стал вторым председателем социал-демократической партии Финляндии, занимавшей 40 % мест в финском парламенте. В это же время его ближайшим соратником был Суло Вуолийоки, крупный землевладелец и миллионер. У кого было больше миллионов — вопрос спорный.(**) Куусинен всегда слыл гедонистом, искусным дипломатом, хорошо знал закулисную великосветскую жизнь и обстановку в Европе. Как рыба в воде, ориентировался среди революционных партий и течений, но теснее всего сотрудничал с мировой социал-демократией, в первую очередь немецкой, французской и скандинавской. Самозабвенно агитировал за мировую революцию, но, образно говоря, всегда оставлял ногу в дверях национальной буржуазии. Его борьба с “проклятыми капиталистами” носила исключительно избирательно-национальный характер.(***) Среди профессиональных революционеров Куусинен быстро стал незаменимым специалистом, имеющим потрясающее чутьё, богатый опыт разработки и реализации финансовых махинаций и операций интимного характера, о которых не принято писать мемуары.(****) Никто не знает, сколько конкурентов, неугодных различным влиятельным лицам, стали жертвами революционеров, отправившись в мир иной, как "гады-эксплуататоры" и "цепные псы самодержавия". Такой способ сведения счетов сбивал с толку, уводил от реальных заказчиков и заводил в тупик криминалистов, а Отто пожинал плоды в виде конкретной финансовой благодарности и индульгенций за свои незаконные делишки. В 1917 году звезда Отто Куусинена засияла на политическом небосводе особо ярко. Через его руки из Швеции в Россию шла военная контрабанда, нелегальная литература и серые финансовые потоки, а сразу после Нового года от английских товарищей поступил солидный заказ на ликвидацию товарного количества русских угнетателей из числа старших офицеров, штурманов и механиков Балтийского флота. Обезглавленные русские корабли, лишенные ключевых специалистов, должны лишиться возможности выходить в море, утратить боеспособность и по окончанию войны стать лёгкой добычей настоящих хозяев морей — британцев. Прекрасно! Просто замечательно!

Этот заказ, как перчатка на руку, надевался на задачу, поставленную подпольным революционным комитетом — поднять матросский бунт и обеспечить поддержку готовящемуся в Петрограде государственному перевороту. На щит поднималась законность революционной экспроприации и поощрялись погромы. Знающий человек под революционным зонтиком мог произвести точечные изъятия наиболее ценного компактного имущества проклятых буржуев. Ашберг и Ганецкий за весьма скромный процент обещали оперативную реализацию экспроприированного с последующей легализацией капитала в далёкой Америке.

Дух захватывало и голова кружилась при одной мысли об открывающихся перспективах. Оставалось согласовать отдельные мелочи и получить задаток от посланца зарубежного бюро ЦК, сидевшего полчаса напротив товарища Куусинена. Гость пил чай, неторопливо читая отчёт финских революционеров о проделанной работе и детальных планах на будущее. Что-то настораживало Отто в этом немолодом, знающем себе цену человеке. От него исходила неуловимая, непонятная угроза. При взгляде на визитёра у Куусинена создалось впечатление, что он смотрит в дремучий лес, в чащу, видит там хищные глаза, но не может определить породу зверя и степень его опасности. Но кого ещё могло прислать зарубежное бюро в такой ответственный момент, когда революция выходит на финишную прямую?! Не мальчишку-студента! Вот такие, умудрённые опытом революционеры и должны брать на себя ответственность, сметая с политической карты ни на что не годное славянское государство. Конспирация соблюдена скрупулёзно. Пароли названы. Деньги в саквояже — настоящие, а их количество исключает провокацию охранки — откуда у полиции такие фонды на оперативную работу? И всё же…

— Простите, товарищ…

— Штирлиц.

— Товарищ Штирлиц, а вам на словах что-то просили мне передать?

— Конечно! — посланец оторвался от отчета, аккуратно сложил его вчетверо, спрятал во внутренний карман, но почему-то задержал там руку, — меня просили высказать вам глубочайшее признание и искреннее восхищение работоспособностью, изобретательностью… А ещё просили передать по секрету…

Гость понизил голос до шёпота, и Куусинен наклонился к его губам, чтобы расслышать, что тот говорит, как вдруг подбородок и гортань пронзила тяжёлая, острая боль. Он не успел ни крикнуть, ни что-либо сделать. Мозг разорвался, пронзённый адским огнем, поглотившим всё существо революционера. Крепко держа за плоскую, перевитую жгутом ручку шила, на котором, как бабочка на игле энтомолога, билось в агонии тело финского революционера, Распутин наклонился к его уху и прошептал:

— Товарищи просили передать, что разваливать СССР им придётся без твоего участия…(****)

—----------------

(*) По воспоминаниям жены Куусинена, их семья «в голодном 1922 г. могла себе ни в чем не отказывать. «Ежегодно мы получали от бесклассового общества новую машину, разумеется бесплатно, имели квартиру, дачу, шофера, домашнюю прислугу — тоже совершенно бесплатно… Продукты отпускались вне очереди и в неограниченном количестве. В конце месяца в книжечках проставлялся штамп — «ОПЛАЧЕНО», поэтому экономка считала, что мы оплачиваем расходы». В это же время рядовому гражданину приобрести для ребенка 100 грамм масла можно было один раз в месяц, выстояв огромную очередь.

(**) Айво Куусинен описывает, как консильери выдавал средства на поездку в Лондон жене агента Коминтерна Пеккала: "Отто вынул из жилетного кармана 4 больших бриллианта, и сказал: " Каждый стоит 4 тысячи… На дорожные расходы".

(***) Семья Куусиненов и сегодня — зажиточная и преуспевающая. Дочь Куусинена Герда после Второй мировой войны даже успела поработать министром в правительстве Финляндии. Сейчас потомство Куусинена входит в финскую элиту и преспокойно занимается самыми различными делами в финских верхах.